Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Оранжевая смута
.pdf
Поросюк повесил трубку и блаженно вздохнул. Чихнув еще
дважды, он смело посмотрел в улыбающиеся глаза Петра Пирамидоновича и трижды приподнялся в кресле.
– Ну вот, ну вот и договорились. Две школы, нет, одну школу
мы москалям оставим. А что касается Крыма… в правительстве
Крыма уже украинский язык. Крым – наш. Он никогда не был
русским. Мы его отвоевали у турков. Наши солдаты гибли при
освобождении Крыма от турецкого ига. Мы недавно с Виктором Писоевичем были в Турции, и нас там принимали как дорогих гостей. И речь шла о Крыме. Полная поддержка, полная.
Москали по этому поводу молчали, в рот воды набрав.
Петр Пирамидонович схватил бокал и налил себе минеральной воды. Сделав несколько глотков, он сказал:
– Виктор Писоевич доверил вам важнейший участок, будьте максимально выдержанным и неторопливым и помните
одно: националистические идеи сейчас не в моде. Что касается двойного гражданства, это еще спорный вопрос, так же как
и русский язык как второй государственный, но что касается
русских школ и запрета русского языка на территории Украины, то это полный и абсолютный бред. Министр иностранных
дел не должен быть националистом или нацистом. Ты что, Поросенок, с неба свалился?
– Виноват, виноват. Три школы, а не две согласен оставить.
О, четыре! Ну, хорошо – пять русских школ. Великий Чорновол завещал нам… впрочем, как вы скажете с президентом: он
ваш кум, и вы, должно быть, имеете на него влияние. Я дисциплинированный министр. Такого послушного, дисциплинированного министра вы не найдете во всей Европе. Как только
мы вольемся в Евросоюз, я стану министром всей Европы. Вы
поддержите мою кандидатуру, Петр Пирамидонович? Поддержите, а? Тогда, если вы поддержите, я дам согласие на двадцать русских школ в Украине.
21
Оригинальным вице-премьером по гуманитарным и социальным вопросам стал Николай Пустоменко, мужчина лет сорока, а может, пятидесяти, низкого роста, узкий в плечах, тонкий в ногах, с широченным ртом, усталым взглядом и каким-то
жалким выражением лица. Глядишь на него и думаешь: бедный
ты бедный, как же ты тянешь этот трудный воз, который ни в
481
гору, ни с горы сдвинуть не в силах? Только Вопиющенко мог
вручить портфель вице-премьера такому внешне непривлекательному, слабосильному, не внушающему доверия человеку
за его собачью преданность. Сколько бы он ни шамкал у микрофона, как бы ни пыжился и даже ни стучал кулачком перед
микрофоном, как бы ни старался очаровать слушателей своим
писклявым голосочком, – все его старания ни к чему не приводят: его речь неубедительна, нет того огонька, который так
нужен трибуну и вице-премьеру. Получив эту высокую должность, Пустоменко так разволновался, что впору было вызывать
«скорую», но его спасла его четвертая жена, сама больная, бездетная, суетливая, относившаяся к нему не то что с любовью,
не то что с уважением, а скорее с жалостью. Она порылась в домашней аптечке, извлекла последнюю таблетку «успокоительного», и великий муж был спасен не только от обморока, но и от
насмешек со стороны сотоварищей по партии.
– Коленька, успокойся. К чему так волноваться, сердце
может не выдержать,– сказала Веля, вытирая платком совершенно сухие глаза. – Радоваться надо, сердце должно петь, а
не печалиться.
– Я, я… впервые в жизни вознагражден за свои муки, страдания, за свой труд, а так всю жизнь, что бы я ни делал, все коту
под хвост. Это… какое-то знамение, ибо не может так быть,
чтоб человек старался, сильно хотел и не добился того, что так
хотел. Жизнь – сплошное противоречие: ты тянешь на себя
одеяло, а оно сползает, ты снова тянешь, а оно опять сползает.
И так без конца. И вот только теперь я министр, великий человек в независимой Украине. Знаешь, Веля, налей сто грамм,
а лекарства убери. Я всю жизнь на лекарствах. Мой организм
пропитан этими лекарствами, он уже не реагирует на них.
Коля выпил залпом и еще попросил. Полегчало; лицо озарилось начальственной снисходительной улыбкой. И Пустоменко отправился в дом правительства.
У входа стояла усиленная охрана. У Пустоменко еще не
было удостоверения министра, но охрана узнала его. Он так
часто рычал на майдане, что даже гуляющая дворняжка и то
могла бы его узнать.
Не нажимая на кнопку лифта, он помчался по лестнице
вверх, словно семнадцатилетний возраст вернулся по мановению волшебной палочки. Юлия в большом зале уже проводила
совещание с министрами.
482
– Юлия Феликсовна, разрешите присутствовать, я малость
опоздал по причине нерабочего состояния лифта. Пешком
пришлось подниматься на седьмой этаж, но все этажи я преодолел. Можно я произнесу речь перед депутатами?
– Садитесь, Пустоменко, и не болтайте глупости, – сказала
Юлия и отвела от него глаза на весь рабочий день.
Коля присел в конце зала заседаний и с завистью смотрел
на трех вице-премьеров – Анатолия Кикинаха, Олега РыбаЧукча и Романа Бессмертно-Серого.
Вице-премьер Рыба-Чукча так высоко задрал голову, что
когда чихнул, брызги разлетелись высоко над головами остальных членов правительства. Роман Бессмертно-Серый жевал соломку, а Анатолий Кикинах с ученым видом уткнулся в бумаги.
– Господа министры, – сказала Юлия, очаровательно
улыбаясь. – Позвольте представить вам моих заместителей.
Это… – она перечислила все фамилии, а Пустоменко назвала
в последнюю очередь.
Испуганный Пустоменко еще ниже опустил голову, вместо
того чтобы встать, сделать грудь колесом и произнести слово,
состоящее из одной буквы «я».
– Где вы, Пустоменко? Почему не рядом со мной? Садитесь
в президиум, вы же вице… – сказала Юлия, щедро улыбаясь.
– Да? Разве я?.. О, благодарю вас! Я еще готов стоять на
майдане хоть в двадцатиградусный мороз, – выпалил Пустоменко и посеменил к столу президиума.
– Какие будут предложения относительно рабочего дня на
первых порах, пока мы не сделаем для нашего народа что-то
такое необычное, ну, скажем, не поднимем курс гривны на недосягаемую высоту или не отберем завод «Криворожсталь» у
Пинчука, зятя Кучумы?
Юлия четко сформулировала вопрос, глядя на всех и каждого и ища одобрения в преданных глазах своих министров.
Пустоменко поднял обе руки вверх и, не дожидаясь разрешения, встал и сказал:
– Я предлагаю увеличить рабочий день до шестнадцати часов. Лично я буду приходить на работу в шесть утра, а уходить
в десять вечера. Дважды в неделю обязуюсь ночевать в своем
кабинете. Я все сказал, спасибо, что выслушали.
Юлия первая захлопала в ладоши, и тут раздались жидкие
хлопки министров. Пустоменко был на седьмом небе от счастья. Ему везло как никогда. Он был вполне счастлив.
483
После совещания он шастал по коридорам до тех пор, пока
не нашел табличку, на которой золотистыми буквами сиял
текст следующего содержания: «Вице-премьер по гуманитарным и социальным вопросам НИКОЛАЙ ПУСТОМЕНКО».
Коля захлопал в ладоши и трижды подпрыгнул, чтоб поцеловать табличку, но не достал. Он еще раз подпрыгнул, а затем ринулся в свой роскошный кабинет, который оказался открытым.
Вскоре вошла секретарь в очень короткой юбке и кофточке
с большим вырезом.
– Глория Пирамидоновна, – представилась она и схватила
пачку «Примы» без фильтра. – Позвольте прикурить, господин
Пустоменко. Значит, будем работать. И развлекаться тоже.
– Послушайте, Глория…
– Пирамидоновна.
– Глория Пирамидоновна, развлекаться будем потом.
Сперва наладим работу, чтоб нас ценили не только простые
люди, наши потенциальные избиратели, которые голосовали за нашего президента и признали его лидером нации, но
и премьер Юлия Феликсовна чтоб нас ценила и в пример остальным ставила.
– Что касается работы, вы будете мной довольны. Я буду
не только секретарем, умеющим запустить компьютер, но и
вышибалой. Это пригодится, когда у вас скопится много просителей. Жаль, что презенты нельзя принимать… в крупных
размерах. А что касается мелочи, икорки там баночку, балычка кусочек, пирожное, тортик, – эти мелочи, я думаю, наш
президент не имел в виду, когда обещал на майдане покончить со взяточничеством.
– Тссс! – едва слышно произнес вице-премьер. – Вы, Глория, слишком неосторожны. А вдруг жучок где вмонтирован,
скажем, в этой авторучке, в чернильном приборе или в настольной лампе? Что тогда?
– Надо оборвать все провода, – предложила Глория Пирамидоновна и тут же ухватилась за телефонный шнур. Но в это
время телефон издал душераздирающий звук. И Глория, и ее
начальник вздрогнули одновременно.
Пустоменко быстро пришел в себя и приложил трубку к
уху. Это была Юлия. Она сообщила, что начинается прием
подчиненных, затем прием представителей различных организаций, которые уже три месяца как записаны в очереди,
затем, приблизительно после полуночи – прием населе-
484
ния… инвалидов войны и представителей ОУН/УПА (Организация украинских националистов – Украинская повстанческая армия).
Рабочий день начался.
Первой вошла бывшая певичка, а ныне министр культуры
Оксана Белозирко и начала излагать свою просьбу не только
при помощи слов, но и слез, обильно текущих по розовым, а
потом и свекольным щекам. Она желала во что бы то ни стало
расправиться с директором театра русской драмы Михаилом
Резниковичем.
– Какие могут быть вопросы? Если точно установлено, что
господин Резникович голосовал за кандидатуру Яндиковича во время президентских выборов, а не за лидера нации, то
занимать Резниковичу самую высокую должность в театре не
полагается.
– Я хотела бы видеть его дворником, – злорадно произнесла Оксана.
– Крепко тебе насолил?
– Он домогался меня, а когда понял, что это ни к чему не
приведет, постарался избавиться от меня. Хорошо еще, что
подвернулась работа в качестве депутата Верховной Рады. А то
что бы я сейчас делала?
– Воля твоя. Делай с ним, что хочешь. Может быть, лучше
гардеробщиком его назначишь? В том же театре.
В это время послышался шум в коридоре, чуть приоткрылась дверь и в щелочку зарычал Бенедикт Тянивяму:
– Ты что, Ксюшенька, так долго занимаешь кабинет Коли
Пустоменко, заставляешь ждать великого человека, коим является сам Бенедикт Тянивяму, который стоит пред тобой персонально. Ты же министр. Вот и решай свои проблемы более
оперативно. Со мной тут генерал УПА Косой Глаз, пожилой
человек, ему восемдесят семь лет.
Оксана вышла в коридор, посмотрела на генерала и с ужасом воскликнула:
– Он мертв!
– Нет, пока жив. Они почивают. А потом, он бессмертен.
Он будет жить, пока жива Украина. Молодежь должна брать
пример с него, учиться его мужеству и стойкости в борьбе с
москалями.
Сказав эти слова, Бенедикт решительно распахнул вторую
половину двери и ввалился в кабинет Пустоменко:
485
– Привет, Пустобрех. Я не один. – И повернув голову на-
зад, добавил: – Втащите генерала вместе с койкой.
Четыре бойца с нацистскими нашивками на рукавах, где
вместо свастики значилось ОУН/УПА, втащили железную
кровать на колесиках, на которой лежал генерал Кривой Глаз.
Генерал открыл глаза, обрадовался, увидев министра, и в
качестве приветствия громко стрельнул, а потом едва слышно
крякнул: хай живе!
– Генерал ОУН/УПА Кривой Глаз! Прошу любить и жаловать, – отрекомендовал Бенедикт Тянивяму, прикладывая руку
к фуражке с изображением Степана Бандеры. – Прошу, генерал, открыть пошире свои всевидящие очи! Боец Ширинка, открыть веки генералу и помочь ему принять сидячее положение.
Подушки подложите под спину героя, подушки: у генерала спина не сгибается, в синяках вся от москальских пуль, которые не
прошивали спину, а только скользили вдоль спины.
Боец Ширинка и боец Портянка открыли веки генералу и
подложили подушки под несгибающуюся спину; генерал принял сидячую позу и прокашлялся.
– Вам слово, генерал, – сказал Бенедикт в ухо Кривому
Глазу.
– Ась?
– Вам предоставляется слово, генерал, – повторил Бенедикт довольно громко.
– Дзенкуе бардзо, – произнес генерал и приложил платок к
беззубому рту.
– Откуда вы так хорошо знаете польский? – спросил Пустоменко, протягивая руку. Но генерал протянул свою высохшую
руку к губам вице-премьера. Коля так растерялся, что вздрогнул, а потом все же приложил бледную щеку к костлявой руке
генерала.
– Он долгое время жил в Польше под видом звонаря католического собора, в котором служил Иоанн Павел Второй, владыка Римский. Как только владыка отправился в Рим, а Украина
обрела независимость, генерал Кривой Глаз вернулся во Львов,
в бывший личный особняк. Правильно я говорю, генерал?
– Ась? Дзенкуе бардзо. Вы говорить вшистко правильно.
Генерал действительно неважно слышал, но был убежден в
том, что Бенедикт Тянивяму свой человек, не подведет.
– Я очень рад гостю, знатному человеку, – сказал Пустоменко. – Чем могу быть полезен?
486
– Дзенкуе бардзо, – произнес глухой генерал.
– Коля, дорогой, – сказал Бенедикт. – Генерал просит
уравнять его с героями Отечественной войны. И не только
его лично, но и всех оставшихся в живых офицеров и рядовых ОУН/УПА. Этот вопрос, как ты знаешь, трудный и даже
спорный, но оккупация Украины сначала Гитлером, а потом
Сталиным – все равно оккупация, как ни крути. Настоящие
щирые украинцы это хорошо понимают. Москали ничуть не
лучше солдат Гитлера. Ты согласен с этим?
– М-м-м.
– Не мычи, а скажи, что согласен.
– Я проконсультируюсь с лидером нации, – произнес Пустоменко убийственную фразу. – А что касается генерала, постараюсь что-то сделать. Скажем, поймаю какого-нибудь богатого человека и скажу: помоги генералу. И дальше. В Украине,
как и в России, готовятся торжества по случаю шестидесятилетия Победы. Я сделаю так, что парада победы на Крещатике не
будет. Пусть прогуляются старички по Крещатику и довольно.
Об этом уже был разговор с первым лицом государства.
– Лицо, с которым ты говорил об этом, мне хорошо известно. Он всегда «за» и руками, и ногами. А что касается
ОУН/УПА, так это его кровные братья. Как только он помрет, в чем я очень сомневаюсь, скорее, он никогда не помрет, но все же, если такой казус произойдет и нация лишится
своего лидера, мы ему памятник поставим. И этот памятник
будет гораздо выше памятника Степке Бандере.
Бенедикт принялся излагать свою программу вице-премьеру. Он высказал уже в который раз свою симпатию и поддержку организации украинских националистов, благодаря
которым Украина обрела независимость. Если бы Украина
оставалась в составе России, все щирые украинцы были бы
рабами, ходили в лохмотьях, питались бы только русскими
щами, потому что черная земля Украины не давала бы урожаев, будучи под гнетом москалей. Да и вообще, ее бы никто
не принял в Евросоюз. А так двери Евросоюза для Украины
открыты.
– Нам осталось сделать немного, – продолжал Бенедикт. –
Русский язык надо запретить, русские школы ликвидировать,
а тех, кто балакает на чужом и чуждом нам языке, бить по морде. Я дневал и ночевал на майдане ради этого. Лидер нации не
оценил мои старания. Время покажет, что он был не прав. Но
487
дело не только во мне. Дело в тех идеях, которые я отстаиваю.
Лидер нации на шестьдесят процентов стал националистом, а
за ним тянется и Юлия Феликсовна. Теперь она переходит на
галицкий говор. Недавно произнесла: «Мы мусимо пышатыся
нашими успехами».
– Бардзо хорошо, – произнес генерал и попытался захло-
пать в ладоши.
– Ты ошибаешься, мудрый Бенедикт. Лидер нации начинает с Мазепы. До него еще никто не решился ставить памятники Мазепе, который хотел отдать Украину полякам и шведам,
лишь бы освободить ее от москалей, да в то время не получилось. Кроме того, Виктор Писоевич с величайшей радостью
принял нательный крест Мазепы во время инаугурации, за что
его стали уважать не только в Европе, но и в Америке. Джордж
Пеньбуш-младший даже на похороны Павла Иоанна Второго
чуть не опоздал, чтоб принять Вопиющенко, угостить его кофе
и пообещать ему всяческую поддержку, в том числе снять поправку Джексона – Вэника.
– Ну и грамотный же ты, Пустоменко, – сказал Бенедикт,
все больше наклоняясь к левому уху вице-премьера, будучи
уверен в том, что хозяин кабинета, как и его подопечный Кривой Глаз, неважно слышит.
Бедный Коля уронил подбородок на ладони рук, локти которых опирались о крышку стола, и почувствовал, что куда-то
проваливается.
– Что-то голова у меня разболелась, – простонал он и умоляюще посмотрел на посетителя. – Пожалей меня, Бенедикт.
Встретимся как-нибудь еще и продолжим этот разговор. Я
полностью со всем согласен, но понимаешь, пока ситуация
складывается так, что надо ждать. Ведь москали – это наш газ,
это электроэнергия, это нефть, это все. Без них, проклятых,
мы задохнемся. Я понимаю, что москали «чужи люды, роблять
лыхо с нами», как писал Тарас Шевченко, но пока Евросоюз
не уложит нас в свою мягкую постель, необходимо терпеть.
Так учит и лидер нации. Пеньбуш об этом знает. Но он хитрый, каналья. А ведь мог бы нам подбросить пятьсот-шестьсот
миллиардов долларов, чтоб мы выбрались из ямы. На оранжевую революцию не пожалели двух миллиардов, и вот тебе, пожалуйста: мы победили.
Коля зевнул во весь рот. Секретарь Глория пожалела его и
громко сказала:
488
– Николай Парфенович, обедать пора. Юлия Феликсовна
приказали тридцать минут отвести на обед. А после обеда – коллегия. На коллегии отчет – кто что сумел сделать до обеда на
благо Родины и укрепления ее независимости.
– Ну, в таком случае я просто вынужден покинуть ваш
кабинет, – сказал Бенедикт. – А планировал посидеть и поговорить еще часика два с гаком.
– Так вы уже три часа здесь сидите, – сказала Глория, фыркая.
– Милочка, у меня столько идей, столько нерешенных проблем, на всю неделю хватит. Я один из политиков будущего.
Меня оценят потом. Примеров в истории много. Вот Черчилль.
Никто его не ценил при жизни, хоть он и войну выиграл. Даже
на выборах прокатили. А теперь англичане гордятся им. Так и я.
Когда я уйду, моим именем начнут называть улицы и города, а ты,
Глория, с гордостью будешь рассказывать своим внукам, с кем ты
сидела в одном помещении и чью пламенную речь слушала.
– Николай Парфенович, опоздаете. Впрочем, как хотите, а
я пошла: у меня живот подводит, – произнесла Глория и взялась за ручку двери.
– Ты настоящий демократ, раз позволяешь своему секретарю так разговаривать в твоем присутствии, – сказал Бенедикт,
протягивая руку на прощание.
22
Юрий Залупценко довольно часто вступал в конфликт с
правоохранительными органами, в основном с работниками
дорожной службы, не предполагая, что ему самому когда-то
придется возглавлять эту могущественную организацию, ломающую человеческие судьбы, способную лишить здоровья, а
то и жизни любого, кто имеет несчастье попасться им в руки,
совершив какое-нибудь незначительное нарушение.
Если он забывал очки и переходил улицу на красный свет,
его задерживали, грубо с ним обращались, он мужественно
терпел, сносил оскорбительные слова и площадную брань. И
только в редких случаях вытаскивал депутатское удостоверение, желая удовлетворить свое самолюбие, слыша, как страж
порядка извиняется перед ним и просит прощения.
И только однажды депутатское удостоверение не спасло его
от привода в участок и составления протокола. Это случилось в
489
самом начале оранжевого путча, когда он на радостях пропустил несколько рюмок, сел за руль старенького «жигуленка» и
мчался по Крещатику, выжимая педаль акселератора до упора
и совершенно не обращая внимания на светофоры и даже на
регулировщиков. Капитан Моисеенко, стоявший на вышке,
принял его за террориста, срочно передал по рации сигнал
тревоги. Несколько машин службы ГАИ, а также мотоциклы
с колясками настигли Юру на повороте в сторону майдана. В
мгновение ока он был взят в плотное кольцо и остановлен.
– Руки за спину! – приказал майор милиции Егоров.
– Я депутат Верховной Рады, – сказал Залупценко, прини-
мая гордую позу.
– Руки за спину! – повторил Егоров. – Ребята, наденьте на
него наручники.
Залупценко заморгал глазами, принял позу наступающего и
сжал кулаки, но тут же был сбит с ног ударом кулака, твердого,
как кувалда.
– Ах вы суки! – сказал он, но покорился и сел на заднее сиденье между двух работников дорожной службы в милицейской форме. – Я, как только мы победим эту камарилью, попрошусь на работу в МВД и разгоню дорожную службу. А вас
всех уволю в первую очередь.
В машине раздался хохот. Даже водитель притормозил, чтобы посмотреть на дорожного хулигана, у которого, по всей видимости, не все в порядке с головой.
– Чего лыбишься? – спросил Залупценко водителя. – Ты
даже не знаешь, что я – депутат Верховной Рады, а лыбишься.
Ну, я вам устрою баньку… без горячей воды.
– Докажи! – произнес водитель, трогаясь с места.
– У меня во внутреннем кармане, – произнес Юра, пошевелив локтями связанных рук. Сидевший справа старшина
милиции извлек удостоверение и ахнул. В нем значилось, что
такой-то имярек – депутат Верховной Рады.
– Ребята, что делать будем, это же действительно депутат!
Может, отпустим его на все четыре стороны?
– Нет уж, – сказал Залупценко, – везите, я хочу посмотреть
вашему начальнику в глаза.
– Что теперь будет? – вздохнул второй страж порядка. Каждый работник милиции знал: каким бы гадом ни был депутат
Верховной Рады, что бы он ни сделал в общественном месте,
он лицо неприкосновенное и лучше с ним не связываться. Вон
490
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]