Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Оранжевая смута
.pdf
то потом, потом, сами понимаете, все мы смертные, и когда
наступит такой скорбный час, что весь наш народ вынужден
будет облачиться в черное, то памятник надо тут же ставить.
Я думаю, что на том самом месте, откуда звучал ваш страстный голос в защиту нации, то есть на майдане, где-то рядом
со стрелой… такой же высоты. Что? Что? А, пардон. Вы собирались сами мне позвонить? О, видите, я угадал ваш благородный порыв; когда великий человек собирается звонить
маленькому человеку, то у маленького человека, в данном
случае у меня, мэра Киева Помеломельченко, возникла настоятельная потребность снять трубку и набрать ваш домашний телефон. Знаете, мне кто-то как будто шептал на ухо:
сними трубку и набери номер лидера нации, предупреди его
желание позвонить тебе, ибо ты ему нужен сейчас как сотоварищ и единомышленник в борьбе за правое общенародное
дело. Теперь, Виктор Писоевич, я весь в вашем распоряжении, весь во внимании и готов выполнить любое ваше распоряжение. Баньку там, дачку отстроить, прописать дальнюю
вашу родственницу и обеспечить ее жильем в Киеве, — как
говорят: ноу проблем. Палатки? Во как надоели! Терпение
мое лопается, бардак там, понимаете ли, завели! Знаете: современная молодежь на всякие подвиги способна. Там по ночам такие крики, такой визг… а если заглянуть внутрь: одна
лежит, а пять мужиков в очереди стоят. Соревнование, видите ли, устраивают. Да, да, я понимаю, следует признать их выдающуюся роль в победе демократии, в торжестве добра над
злом. Но это я так говорю и только вам, это не для прессы.
Никто никогда не узнает истинных целей… оранжевой символики… А еще! О памятнике вам как лидеру нации. Рядом со
стрелой. Я прикажу немедленно возвести. Сначала приглашу
лучших архитекторов, выдающихся скульпторов из Америки
и Евросоюза, куда мы должны немедленно войти, как об этом
говорили мне на ушко Лех Валенса и Косневский. Только деньги, где взять деньги? Давайте перестанем платить москалям
за газ и эти деньги пустим на памятник. Я поговорю с послом Черномординым, он хороший парень, поймет нас. А еще
одна проблема… мои киевляне мерзнут в квартирах. В этом
москали виноваты. Только они и никто другой. И… Яндикович виноват. В этом нет сомнения, Виктор Писоевич. Экое у
вас отчество прекрасное. О Боже ты мой, я, кажись, заговорился…
341
— Вы чем-то очень раздражены, — не выдержал Виктор
Писоевич словесного поноса своего подчиненного. — И вам
не следовало со мной делиться тем, что вы видели в палатках
и… относительно моего отчества.
— Я ничего не видел, это я так… предновогодняя… красивая сказка о том, что могло бы быть в молодежной среде, если
бы этой молодежью не занимались выдающиеся сыны отечества, такие как Пинзденик, Пердушенко и наша Жанна д’ Арк
Болтушенко и этот, как его, Курвамазин… Прошу считать это
новогодней шуткой, так сказать. Хотя оно, конечно, всякое
бывает, даже мои дети способны всякое вытворять: тут родительский глаз нужен, а на майдане ребята оторваны от родителей. Само собой разумеется: всякие казусы возможны. Но
это только на пользу, только на пользу, уверяю вас, господин
президент. Вон, есть случаи истинной любви. Мне тут докладывали: одна галичанка по имени Люда Попоплизко сумела
покорить сердце парня из охраны бывшего президента Андрея
Паршу. И что вы думаете, молодые люди сыграли комсомольскую, простите, галичанскую свадьбу. Этот Парша перешел на
нашу сторону, надел оранжевую куртку да еще пятерых увел
из охраны так называемого президента. Они квартиру просят
в Киеве. Если вы прикажете, что делать — я выделю, если нет,
кукиш им, пусть возвращаются в Галичину либо в Крым к родителям мужа. Относительно же вашего отчества, так знайте,
оно у вас прекрасное. Хотел бы я носить такую фамилию, вернее, такое отчество, как у вас, но судьба не наградила меня такой прелестью. Писоевич, как поэтично звучит, прямо в рифму просится: Писоевич — мордобоевич…
Мэр был чрезвычайно говорливым собеседником. Если бы
он обладал такими же деловыми качествами, ему бы не было
цены как руководителю. Это как раз тот случай, когда говорят:
идеальных людей не бывает. Если не одно, так другое. Человек, особенно чиновник, если он исполнительный, то обязательно любитель выпить, если он добр и расположен к посетителям, то он непременно взяточник. Если он низко кланяется
начальству и входит к ним в кабинет на цыпочках, а выходит
как бы пятками вперед, то он жесток и груб с подчиненными и
посетителями.
Лидер нации находился где-то посредине и относился к
другой категории государственных служащих: у него руки как
всегда были чисты. Он не разменивался на мелочи и взяток не
342
брал, он проворачивал более крупные дела, и деньги сами текли ему в руки, как в государственную казну. А если он и вывозил золото на Кипр, то это было в интересах… государства. И
только государства. Будучи премьером при Кучуме, он был государственным человеком и свои личные интересы не отделял
от интересов государства.
— Сегодня я не расположен к… лишней болтовне, — начал
президент, но мэр не дал ему докончить.
— Я вас понимаю, вы устали. Великая, почетная должность
требует неимоверного напряжения сил, поэтому прошу простить за столь обстоятельную информацию, я вот уже отрываю
трубку от уха и желаю вам отдохнуть, набраться сил на благо
своего великого народа, чью долю вы сознательно взвалили на
свои покатые плечи…
— Не сметь вешать трубку! — приказал президент. — Я не
сказал главного.
На той стороне послышалось мычание, так похожее на блеяние затерявшейся овцы. Президент невольно улыбнулся, а
потом, никто не знает отчего, расхохотался.
— Ты чего? — прибежала Катрин с ребенком на руках.
Виктор Писоевич поднял палец, приказывая ей молчать.
— Вы готовы послушать, что я скажу? — строго спросил он
мэра Киева. — Готов. Ну, хорошо. Так вот, этих юношей и девушек в оранжевых куртках надо отправить по домам. Родители по ним скучают, да и необходимости в них нет больше. Они
свое дело сделали, спасибо им большое. Теперь надо, чтоб они
с таким же энтузиазмом трудились на заводах и фабриках, умножали благосостояние государства. Отправьте половину, а то
и больше половины по домам, остальных куда-нибудь за город
до моей инаугурации. Сами там разберитесь. Вам нужен указ?
Хорошо, я сейчас издам его, пришлите ко мне посыльного.
Наконец президент повесил трубку, поднялся с кресла и
подошел к окну. Разговор с мэром Киева хоть и был сумбурным и несколько раздражал его длиннотами и преданным
голосом, но в то же время напоминал ему о некоем возрастающем величии и параллельном возрастании его авторитета.
В его выдающемся мозгу вереницей стали пробегать великие
люди разных эпох — Александр Македонский, Юлий Цезарь, Наполеон Бонапарт, Адольф Гитлер, Иосиф Сталин.
Кто следующий? — спрашивал мозг и тут же давал ответ: Вопиющенко.
343
«Да, мне предстоит много сделать. Молочные реки потекут
по нашим деревням и городам, никто из моих граждан не будет уезжать на заработки в другие государства, мы сами будем
принимать рабочих из других стран. Евросоюз будет гордиться
нами и ставить Украину в пример другим. Президент России
будет выстаивать часами у меня в приемной, но я буду медлить,
откладывать встречу с ним, а ему придется ждать, ждать, поскольку иного выхода найти не сможет. Что касается памятника
при жизни, то об этом говорить еще рано, а если и заведут разговор подчиненные, то я буду молчать, я должен находиться в
стороне от этого, пусть в данном, конкретном случае решает
нация, моя нация, и как она решит, так тому и быть».
Его размышления прервала Катрин. Она подошла к нему
сзади и нежно положила скрещенные ладошки на плечи. Он
был привычен к таким нежностям и поэтому не вздрогнул. Он
также знал, что она о чем-то спросит, и приготовился к ответу.
— Когда инаугурация, милый, завтра или послезавтра? Мне
нужно колье, платье я уже заказала, шубу еще нет. Колье будет
стоить пять миллионов долларов, платье сто тысяч, а сколько
шуба, не знаю. Но к завтрашнему дню точно не будет готово.
— Еще нет окончательных итогов голосования. Это чисто формально. Ярослав Дунькодович свой человек, но я ему
разрешил быть максимально осторожным. Мало ли что.
Кроме того, не исключено, что команда Яндиковича обратится в Верховный суд с жалобой, и тогда придется ждать
решения суда.
— Но ведь у тебя с судом хороший контакт, — сказала Катрин. — Я считаю, что Верховный суд — это твой суд. Двадцать
три миллиона на дороге не валяются, правда? Таких денег судьи
еще не видели. Говорят, уже закипела работа на дачных участках: строят трехэтажные особняки. Скоро тебя переплюнут.
Кстати, как наш особняк в Галичине, сколько там этажей?
— О строительстве особняка на Галичине потом. А что касается Верховного суда, то все так. Только в каждом деле есть норма,
процедура. Решение суда должно выглядеть в глазах всех граждан
правдивым, честным, законным. Кроме того, у нас есть еще и
пресса. Да и в других странах должны поверить нашему суду. Исходя из всего сказанного, следует настроиться на более поздний
срок проведения инаугурации. Я жду этого дня не меньше, чем
ты, дорогая. Проснусь в двенадцать ночи и думаю. Тем более что
это уже вторая инаугурация. Так что, моя дорогая…
344
Слово «дорогая» так понравилось Катрин, что она аж под-
прыгнула на месте и трижды чмокнула мужа в затылок.
Затем первая леди страны стала думать совсем о другом.
Она составляла график поездок по Европе и Америке; пред
ней вставали блестящие шумные дворцы, наполненные первыми лицами страны, тосты в честь ее мужа и в честь супруги
мужа, подарки, знакомства, новые связи, шикарные приемы.
В этой блестящей суете муж забудет о существовании
Юлии. Пусть она будет премьером, Бог с ней, у нее забот полон рот, она и сама станет разъезжать по миру, возьмет себе
в помощники этого красавчика Кановалюка из Верховной
Рады, он моложе и лучше Вити. Так что все складывается
как нельзя лучше.
32
Мэр Киева Помеломельченко был настолько доволен разговором с президентом, что не находил себе места. Он тут же
потребовал от жены бутылку и закуску, а когда она доставила всю эту благодать в срочном порядке, приголубил стакан
православной, сладко потянулся и только после этого почувствовал, как разливается тепло по всему телу да наступает успокоение. Теперь он и на многочисленные звонки отвечал с удовольствием, а когда поступил звонок от директора небольшого
рынка Мудиакашвили, обрадовался и сказал:
— Жду у себя дома, кацо. Приезжай немедленно: дорога
каждая минута.
Уже через двадцать минут кацо позвонил во входную дверь
и был встречен мэром с распростертыми объятиями.
— Это мой поздравлений с Новым годом, — сказал Гиви,
доставая пачку долларов из внутреннего кармана.
Мэр как бы не обратил на них внимания, дело было уже
привычным, скорее он удивился бы, если бы этого не было.
Он взял Гиви под руку и препроводил в свой кабинет, слегка
оттопыривая карман халата, куда сама по себе упала довольно
весомая пачка зеленых.
— Знаешь, кацо, я только что говорил с президентом: великий человек, я тебе скажу, настоящий лидер нации. Так вот,
лидер нации разрешил убрать часть этого дерьма с Майдана
Независимости. Надо куда-то срочно их вывезти за город, а
там они и сами разбегутся.
345
— Их уже гораздо меньше, — сказал Гиви, потирая руки.
— Да, разбрелись по избирательным участкам, но многие
вернулись обратно в Киев и, хотя их палатки убрали, они, наглецы, стали подселяться в другие палатки и вместо четырех теперь
там по восемь человек: друг на друге лежат. Хорошо, если парень и девушка, но ведь пошли уже и однополые пары. Разврат
да и только. Надо что-то придумать и увезти за город, в те общежития, где люди жили во время оранжевой революции, это в
основном галичане. Что ты можешь придумать, как это сделать?
Ты же первый терпишь убытки. Это сотни тысяч долларов.
— Я пришлю автобусы, пустим слух, что всех увозят за город на хароший баня, сауна, а затем будет елка на Новый год, а
затем снова на Майдан Независимости. Кричи «ура», сколько
душе угодно.
— Молодец, Гиви. А я в это время пришлю бульдозеры, они
все снесут, а потом и поливальные машины появятся, начисто
промоют площадь, блестеть будет, как прежде. А пока там такая вонь и грязь, пройти невозможно, платок к носу надо прикладывать, дырки в носу зажимать.
— Разреши приступить к исполнений поручений, — произнес Гиви, бросая на стол еще одну пачку долларов.
30 декабря, за день до Нового года, пассажирские автобусы
сумели вывезти около трех тысяч никому теперь не нужных революционеров не то в сторону Чернигова, не то в сторону Житомира, но всех выгружали в лесу, где пахло соснами, среди которых ютились жалкие домики. Их выгружали, как мусор, тут
же разворачивались, чтоб привезти новую партию из Киева.
Революционеры находились в приподнятом настроении,
поскольку им вдоволь давали всяких напитков, в том числе и
алкогольных, но уже из кармана Гиви. Многие, кто сошел с автобуса, распределились по парам и разбрелись дышать свежим
воздухом, которого так не хватало на Майдане Независимости.
Однако не все имели напарниц или напарников. Вообще ощущался дефицит слабого пола.
Те, кто был свободен, и в особенности полевые командиры,
тут же начали проявлять беспокойство и задавать себе вопросы: а
куда нас привезли? Поневоле началось изучение местности. Оказалось, что здесь есть кухня и как раз сейчас готовят щи к ужину.
— Кто щи готовит на ужин? — поинтересовался полевой
командир Дзень-Брень.
346
— А больше ничего нет, милок, — сказала повариха тетя
Ксюша. — Обещали кашу гречневую, не привезли, сардельки
тоже. Какие продукты остались, с того и готовим, али вы все,
может, ужинать и вовсе не будете? И сколько вас — никто не
сообчил. Триста, четыреста человек, — сколько? Мы тут на
пятьсот готовим, а дальше, как получится.
Дзень-Брень затянул молнию на оранжевой куртке и пошел
искать других полевых командиров. Полевой командир Брехалко, приспустив штаны, поливал высокую сосну, задрав голову, чтоб увидеть крону.
— Эй, Антон, давай соберем всех. Кажется, нас хорошо надули, подлюки, — сказал Дзень-Брень.
— А, один хрен, все равно домой надо чапать.
— Тебе-то можно, ты недалеко живешь, до Житомира рукой подать, а мне-то до Карпатского хребта, ой-йой-йой, не
менее двух дней добираться. И карманы у меня пусты, ветер в
них гуляет, — чесал затылок Дзень-Брень.
— А что случилось? Говори, не выкозюливайся. — Брехалко, застегнув молнию на брюках, устремил свой взор на товарища.
— Да как тебе сказать. Вытурили нас с Майдана Независимости.
Тут подошли и другие оранжевые куртки. Куртки дрожали,
вид у них был далеко не мажорный, как прежде.
— Подкрепиться бы да согреться, — говорила каждая куртка.
— А сауна будет, где сауна? Эй, братва, у кого металлические
прутья, доставай, — бросил клич полевой командир Картуз.
— Надули нас, ребята, — повторил Дзень-Брень и сжал кулаки.
— Подумаешь, велика беда, — сказал полевой командир
Сосулька, опираясь на плечо подружки Зульфии. — Власть без
нас ничто, никто. Если мы не поддержим нашего Вопиющенко, то ему хана, кто он без нас? Нуль без палочки, вот он кто.
Ему без нас не пройти эту, как ее, говноингурацию. Он завтра
же пришлет за нами автобусы и даже вертолеты, вот увидите.
Только не пищать, не показывать вида, что нам здесь не ндравится, сохрани Боже.
— Не пищать!
— Не пищать!
Клич был брошен, он был услышан, получил продолжение,
его все повторяли громко, с энтузиазмом, как на майдане, а
347
потом повзводно отправились в маленькую столовую под навесом, где ветер остужал щи, ужинать. Это был пролетарский
ужин, за которым последовал пролетарский ночлег.
Пока возобладало мнение командира Сосульки, все ринулись занимать помещения для сна, но этих помещений хватило ровно на две тысячи, а тысяча осталась как бы за бортом.
Последние автобусы привезли последнюю партию в два
часа ночи и хотели уйти порожняком, но полевые командиры
преградили путь и дали команду занимать автобусы по новой.
— Вези нас на майдан, — потребовали они. — У нас тут тысяча бойцов лишняя, не помещается в палаты, даже на полу
места заняты.
— На майдане ничего нет, — сказал координатор Андрей
Хоменко.
— Я подтверждаю сказанное, — произнес Бенедикт Тянивяму. — Мало того, этот Помеломельченко пригнал бульдозеры,
которые снесли палаточный городок, а поливальные машины
смыли все подчистую. Там такая вонь стояла, ужас. Но я дал
команду: снять Помеломельченко с поста мэра столицы. Это
самоуправство.
— На майдан! — заревела толпа.
Тут Бенедикт вскочил на крышу автобуса и произнес краткую речь.
— Друзья мои! От имени президента я благодарю вас за
мужество, которое вы проявили в период оранжевой революции. Благодаря вам Украина начнет цвести и пахнуть, как
говорится. Каждого из вас знают в любом, самом далеком
уголке планеты. Я призываю вас не поддаваться на провокации отдельных шпионов Яндиковича. А в том, что Яндикович заслал провокаторов в ваши славные ряды, я нисколько
не сомневаюсь. Лучше проявить бдительность, чем поддаваться на провокацию. Не обращайте внимания на мелкие
и временные трудности, вы пережили куда более трудные
дни. Помните: любая революция не только начинается, но
и кончается. И наша, слава Богу, кончилась. Но она кончилась благополучно для нас. Теперь можно и по домам. У себя
дома каждый из вас будет командиром… улицы, квартала,
района, города, села или районного центра. Возвращайтесь
по домам и берите власть в свои руки.
— Я поддерживаю! — во весь голос закричал полевой командир Брехалко.
348
— И я поддерживаю, — произнес так же громко полевой ко-
мандир Дзень-Брень. — Вези нас домой, Бенедикт!
— Айда, ребята!!! — заревели все.
— И мы едем! — сказал один домик, набитый до отказа и не
смогший заснуть.
— И мы-ы-ы!
Весь лагерь выразил желание ехать и брать власть в свои
руки на местах. Бенедикт обрадовался. Самая взрывоопасная
афера, казалось, может завершиться благополучно. Он схватил
один из мобильных аппаратов, дважды нажал на кнопки и тихо
произнес:
— Господин Бессмертно-Серый Роман Аполлинариевич!
Это я, Бенедикт. Три тысячи бутылок сюда, на объект пятьдесят пять в квадрате, срочно. Иначе… бунт. Меня могут разорвать на части, Роман Аполлинариевич. Прошу и умоляю…
Бессмертно-Серый, комендант оранжевого палаточного
городка и одновременно заместитель начальника предвыборного блока Вопиющенко, сэкономившего не один десяток
миллионов долларов на оранжевой революции, немедленно
отреагировал на просьбу Бенедикта, и три грузовика появились в сосновом лесу уже через сорок минут, словно из-под
земли вынырнули. Бенедикт поднял вверх руку, в которой откуда-то появился мегафон.
— Полевые командиры, ко мне! — заревел мегафон так,
что ветки на верхушках сосен закачались. — Вы, слуги нации!
Выстраивайте своих подчиненных и подходите к грузовикам,
каждый получит бутылочку с энергетическим напитком, а потом на ближайшую железнодорожную станцию с песней, как
на майдане. Здесь недалеко. Любой поезд, любую электричку
берите с налету: она ваша.
Полевые командиры по привычке стали наводить революционный порядок в своих полках, а полки уже скандировали:
— Вопиющенко — наш президент! Вопиющенко — слава!
Слава! Слава! Слава!
Полки подходили к грузовику, где каждый получил бутылку
с волшебной жидкостью и пачку дешевого сыра в упаковке. Но
процесс выдачи шел все же в замедленном темпе. Тогда поступила команда всем трем грузовикам выдавать одновременно, а
полкам рассредоточиться в трех направлениях.
Когда все было получено, грузовики опустошены, несколько полков с песнями о Вопиющенко двинулись в сто-
349
рону железнодорожной станции «Умри надежда». Здесь уже
стоял товарный поезд с хорошими вагонами, крытыми жестью и обитыми по бокам мелкой рейкой, окрашенной в кирпичный цвет, в коих обычно перевозили цемент, сахар, муку
и прочие товары, несовместимые с сыростью в виде дождя
и снега. В вагонах было прохладно, около нуля градусов, но
революционеров было так много, что им приходилось спать
стоя, они выпускали горячий пар не только изо рта, согревались, соприкасаясь телами. В головах царил какой-то радостный хаос, будто земля вращалась с невероятной скоростью,
поезд двигался навстречу этой скорости, колеса не касались
рельсов, и вообще каждый революционер летел навстречу
холодной ледяной луне, и чем ближе была луна, тем становилось темнее и неуютнее. К тому же что-то жгло внутри, и
пересыхало горло.
33
Операция с отправкой никому уже не нужных «революционеров» закончилась только за день до Нового года, когда уже
были известны окончательные итоги выборов. Роман Аполлинариевич не спал всю ночь. Как никто другой он был заинтересован в благополучном завершении этого щекотливого
вопроса. Нельзя было разгонять майдан, и невозможно было
больше держать эту армию на центральной площади страны.
Эта армия не только проедала огромные деньги, уходящие
как бы из собственного кармана Бессмертно-Серого, она еще
приносила убытки городским властям, в частности, мэру Киева Помеломельченко, к тому же на майдане надо было устанавливать новогоднюю елку. Плюс ко всему невозможно было
убрать дурной запах мочи и фекалий, который разливался по
площади. Словом, причин было так много — голова кругом.
Вдобавок один из приближенных нового президента, Бздюнченко, напомнил Роману Аполлинариевичу об инаугурации президента, которая, в отличие от инаугурации других президентов,
будет происходить на этом же Майдане Независимости.
Когда тридцатого декабря Бенедикт сообщил, что к двенадцати часам последний революционер в оранжевой куртке покинул пределы предместья Киева, Посмертно-Серый облегченно вздохнул и тут же назначил свидание Бенедикту в своих
апартаментах в восемь вечера.
350
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]