Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Оранжевая смута
.pdf
ля, он уже подобрал несколько слов и составлял предложение,
а когда оно получилось, не очень длинное и не очень лестное,
на берегу уже никого не было.
— Где вы, Лев Николаевич? — произнес он так громко, что
водитель испугался и стал нажимать на тормоз.
— Какой Лев Николаевич, что с вами? — спросил водитель
и начал тормошить его за плечо.
Школь-Ноль совсем проснулся. Помассировав пальцами
лоб, а затем, проведя ладонью от переносицы до подбородка,
он, уже находясь в реальном мире, произнес:
— Сон мне приснился, великий, знаменательный сон, как
любому великому человеку. Весь вопрос в том, что я не могу
поддаться агитации, а это была агитация, не более того. Но
никто этого не поймет. Где мы находимся и который час?
— Кажется, подъезжаем к Лембергу, — сказал водитель недовольным голосом, в котором сквозила и нотка раздражения.
— Гм, жрать хочу. У тебя там, в загашнике, ничего нет? —
спросил Школь-Ноль.
— Вот стоит губернатор Лемберга со своей свитой, в гости
зовет.
— Останови. Привет, губернатор, а где народ, почему так
мало народу? Мне сто тысяч нужно набрать и увезти в Киев.
— Так все уже в Киеве. В городе никого нет, город вымер,
пан Шкиль.
— А если я поеду в Волынь? — спросил Школь-Ноль.
— Там тоже никого нет. Волынь вымерла так же, как и
Львов. Мне только что звонил губернатор Волыни, жаловался,
что некому снег убирать, в котельную уголь закидывать, все в
Киев подались оранжевую революцию поддерживать.
— О, Матка Боска, что делать? Подамся в горы, пастухов
овечьих стад подбирать, — сказал Школь-Ноль, вопросительно глядя на водителя.
10
Если дисциплинированный и самый преданный идеям национализма депутат Школь-Ноль сразу же, как только в этом
назрела необходимость, на которую указала Юлия Феликсовна, отправился на запад с намерением привезти сто тысяч манифестантов в Киев на майдан, то остальные депутаты с оранжевыми шарфами направились в один из крупных ресторанов
241
Киева на сабантуй. Возглавлял этот поход сам Виктор Писоевич. Он в этот раз расщедрился: разрешил потратить шестьдесят тысяч долларов на сабантуй из партийной казны, которая
трещала от щедрой американской помощи по всем швам.
Оранжевые заняли все залы ресторана, однако была установлена связь с самым большим столом, за которым сидел президент. Оранжевые набивали пустые желудки, а что касается пустых голов, то их заполнить было нечем: президент больше мычал,
чем изрекал мудрые мысли. Однако все добросовестно молчали,
ожидая, авось, что-то такое важное будет сказано лидером.
— Знаете что, друзья? У меня, как и у всякого мудрого человека, есть свои причуды. Я раньше держал их при себе, как
говорится, а сегодня, после присяги на верность народу, мне
вдруг захотелось заглянуть в ближайшее будущее. И я уже
смотрю туда и кое-что вижу. А вижу я покосившийся дом, выбитые окна на жилых домах, а в квартирах матери кормят грудью детишек, будущих воинов вооруженных сил.
— И мы видим, и мы видим, — вскочили все сто восемьдесят народных депутатов в оранжевых шарфах.
— Сейчас я позвоню Белоконю или этому, как его, КузькоМузько, и прикажу окружить резиденцию Кучумы и Яндиковича войсками, — наконец изрек президент мудрую мысль.
— Ура-а-а-а!
— А вы, мои лакеи, держитесь меня!
— А кого же нам еще держаться? Только тебя, только тебя.
Только… ты очень устал: лицо почернело, веки опустились,
голова немного повисла. Можешь закрыть глаза, покемарить,
может, сон придет, — изрек Заварич-Дубарич.
— Едва ли такое счастье может мне улыбнуться. Я уже давно не
сплю: думаю о нации, ее чистоте, вернее, ее очищении от всякого
наслоения и даже кровосмешения. Эти браки между русскими и
нашими гражданами... беспокоят больше всего. Степан Бандера,
наш великий земляк, спал тридцать минут в сутки. Только это не
дает мне считать себя несчастным человеком.
— Ура, — пропели депутаты. — Нам бы тоже не мешало закрыть глаза.
Самозваный президент закатил глаза и — о, чудо: перед
ним предстал городской пейзаж, который казался ему теперь
совсем другим, не таким, каким он видел его раньше. Это был
Майдан Независимости, откуда доносился дурной запах. Это
был запах фекалий, смешанных с мочой.
242
Почему так загадили этот волшебный, символический майдан, ведь здесь ковалась, да и сейчас куется его президентская
власть. Если бы не этот рев толпы, если бы не эти взмахи рук и
возгласы «Вопиющенко — так», то он не осмелился бы выйти
с Библией под мышкой на трибуну, чтоб дать присягу, по существу пройти сложный процесс инаугурации в присутствии
жалкого меньшинства парламентариев.
Виктор Писоевич засопел. Его примеру последовали ближайшие столы, но столы, что находились подальше, начали
бастовать. Оттуда раздавался шум и громкие возгласы «Вопиющенко — так!» Да, это майдан, подумал Писоевич. А как бы
улучшить работу майдана? Надо увеличить количество передвижных туалетов. Они есть у военных. А если нет, придется
звонить Пеньбушу, в крайнем случае, Пробжезинскому. Необходимо, чтоб туалеты были достойны украинской демократии,
за которую мы неустанно боремся. Деньги, господа, это еще не
все. Вот поляки прислали нам оранжевые куртки, это они хорошо сделали. Одними деньгами сыт не будешь. У нас, на Украине, этой всякой мелочи, бижутерии, просто нет, никто не
выпускает, поэтому ее ни за какие доллары не купишь. Вон у
Пердушенко конфет сколько угодно, а попробуй, закажи у него
оранжевые куртки. А что если нам потребуется нечто большее,
чем оранжевые куртки? Автоматы, например? Неизвестно, как
поведут себя военные, внутренние войска. А вдруг начнется
разгон демонстрации? Выдержат ли мои ребята на Майдане Независимости? Центризбирком собирается завтра обнародовать
окончательные результаты голосования, и Яндикович становится президентом. Советники по линии моей дорогой супруги
настаивают на том, чтоб мы хладнокровно делали свое дело, без
спешки, не буянили, не играли мускулами. Юлия слишком торопится. Если только кто-то из наших ребят кинет булыжник
в окно или в представителя власти — все, мы проиграли. Миф
о мирном развитии оранжевой революции будет утрачен. А так
Кучума не догадается, он слишком слаб и слишком туп, чтобы
разгадать наши замыслы. У Яндиковича нет власти и нет поддержки. Он представитель нынешний власти, которую мы всячески разоблачаем. Дурной запах здесь царит. Презервативы валяются. Я думаю: будущие поколения простят нашим парням, так
загадившим этот Майдан Независимости. Ведь они для блага
народа все это делали. Туалеты… больше туалетов. На каждые
пять палаток туалет...
243
— Вот видите, как хорошо! — говорит прелестная римлянка
и целует его в волосатую грудь. — Руки у вас в грязи. Девочки,
подайте тазик и кусок хозяйственного мыла, я попытаюсь отмыть, если получится. У главы государства должны быть чистые руки.
— А где и когда я их запачкал? — спросил Виктор Писоевич.
— Когда возглавляли банк. А потом, когда были премьером, — ласково сказала Камелия.
— Эти руки чисты, они ничего не крали, — сказал Вопиющенко, растопыривая пальцы и выгибая ладони.
— Да, да, я знаю. Эти руки непосредственно не вытаскивали банкноты, этим занимались другие… Пинзденик, к примеру. А твои ручки ставили подпись в соответствующем месте. И
золотые запасы твои руки на Кипр не тащили, ты только давал
распоряжения.
— Ну и шалунья же ты, все знаешь, будто все видела, при
всем присутствовала…
К нему подошли не то три мужика, не то три женщины в масках, с золотой тогой и высоким золотым колпаком в руках. Лидер
нации только раскрыл рот, чтобы спросить, где Камелия, куда она
исчезла, как одна маска приложила палец к черным губам, приказывая хранить молчание. Вторая маска сорвала с него одежды,
и на его голое тело была наброшена тога. Тога оказалась такой
тяжелой, что у него невольно согнулись ноги в коленях. Третья
маска нахлобучила золотой колпак на голову. Шея не вынесла
груза весом в пять тонн, и голова свесилась набок.
— Прямо держи голову, президент! — приказала маска.
— Ммм.
— Прямо, тебе сказано! Тяжела ты, шапка Мономаха, —
произнесла маска.
— Особенно краденая, — сказала вторая маска.
— Не краденая, а добытая нечестным путем, — сказала третья маска.
— Купленная на американские доллары, — произнесла та
маска, которая нахлобучивала корону на голову лидеру нации.
— Для достижения цели все средства хороши, не так ли,
господин?
— Ммм…
— А теперь идем на Майдан Независимости. Путь открыт, — пригласила первая маска.
244
Виктор Писоевич на полусогнутых ногах, со склоненной
набок головой сделал первый шаг и зашатался.
— По… по… помоги-и-те! — закричал он сколько было
сил. И странно, тут же появились соратники — Пинзденик,
Пердушенко, Школь-Ноль, Заварич-Дубарич, Бенедикт
Тянивяму, Дьяволивский, — все с Болтушенко во главе. У
Болтушенко оказалась лысая бритая голова, блестевшая как
медный таз. У Бенедикта Тянивяму торчали четыре клыка,
два снизу, два сверху. Остальных зубов не было. У Заварича-Дубарича был один глаз вместо двух. А Школь-Ноль и
Дьяволивский были увешаны отрезанными языками тех,
кто говорил на русском. Пинзденик держал в руке тяжелый
чемодан, набитый долларами, а у Пердушенко вокруг шеи
вились две шипящие змеи с неестественно длинными жалами.
— Не-е хо-чу-у! — испуганно воскликнул лидер нации.
— Дорогой, не переживай: все мы одного поля ягоды, —
сказала Юлия. — Берите его на руки и несите на трибуну. Человечество ждет, телекамеры со всех уголков земли включены
и готовы к записи на пленку. Да смотрите не уроните, — приказывала Юлия, обнажая длинные клыки.
Первым приблизился Пердушенко. Он без труда усадил лидера нации на свою левую раскрытую ладонь.
— А что делать нам? — испугались холуи.
— Сопровождать, — сказала Юлия. — Становитесь по бокам и сзади, а я пойду впереди… планеты всей, — добавила она
шепотом.
— Я упаду! Привяжите меня, — расхныкался лидер нации.
— Никуда не денешься, черт тебя не возьмет. Ты — наш. Где
мы, там и ты, где ты, там и мы. Ты и мы отныне это единое целое, учти. — У Юлии зубы стали еще длинней.
— А как же Катрин? Я же зять Америки. Что скажет Америка?
— Америке нужен не ты, а Украина. А ты нужен нам.
— Юлия, голубушка, пощади…
— Ага, расхныкался. Взялся за гуж, не говори, что не дюж.
Вперед ребята, — приказала Юлия.
Братья по духу двинулись с места.
— Запевай! — приказала Юлия и затянула нудную песенку на
один из куплетов никому не известных галичанских писателей
и поэтов. Лидер нации хотел закрыть уши ладонями, но понял,
245
что этого нельзя делать, иначе он упадет. Он только закрыл глаза, пока они не наполнились слезами восторга и умиления.
— Виват! — воскликнула Юлия.
— Слава Цезарю! — поддержал Пердушенко.
— Вопиющенко — слава! Не путайте, — с обидой в голосе
произнес телохранитель Червона Ненька.
— Не могу-у! — воскликнул лидер нации и встал на ноги.
Перед ним простиралась удручающая картина: все его единоверцы лежали в грязи, собственной блевотине, произносили
непотребные слова. Только музыканты продолжали играть нечто в виде траурного марша.
— Катрин, спаси-и-и! — закричал он, сколько хватило
сил…
11
Перед самым выходом на трибуну Вопиющенко Пердушенко опустил руку до самого пола, дав возможность лидеру
подойти к волшебному ящику, откуда его слова «моя нация,
мой народ» разнесутся не только по территории Украины,
но и по всему миру. Но лидер медлил, он ждал, когда все
члены его команды появятся на сцене, начнут скандировать
и только потом, под восторженные вопли, подойдет к микрофону. Виктор Писоевич никак не мог понять, где же они
находятся: впереди площадь пуста, льет дождь, поблескивает
брусчатка, вдали возвышаются шпили кремлевских башен.
«Это что, Красная площадь? Она, голубушка. Значит, оранжевая революция перекочевала в Россию, а его, как лидера
оранжевой революции, пригласили в Россию на коронацию.
Вот это да! Но откуда же раздаются голоса? Никого ведь не
видно».
И тут раздалось: «Вопиющенко — наш президент! Слава
Вопиющенко! Украине слава!»
— Где мы? — спросил лидер нации у Болтушенко, стоявшей
рядом; у нее шла пена изо рта оттого, что она громче всех выкрикивала лозунги и размахивала руками перед ревущей толпой на площади.
— Как где, Витя? Мы на Майдане Независимости, — произнесла она, обливаясь слезами радости и награждая его жарким поцелуем в губы.
— А где мой народ? — спросил он, вытирая рот рукавом.
246
— Как где? На Майдане Независимости.
— А мы где?
— На Майдане…
— А почему я вижу шпили Кремлевских башен, а револю-
ционеров вовсе нет? Ни одного.
— Это от радости, от радости! — тараторила Юлия. — Ты соберись с силами и готовь программную речь… перед своим народом и перед всем миром! Весь мир на ушах стоит, ждет твоей
речи. А журналисты! Да они вторую ночь дежурят и толкают
друг друга, стоя в очереди…
— А главы государств будут?
— Будут непременно, а как же иначе. Они уже подъезжают к
Киеву: Пеньбуш на самолете, а Путин на волах.
— А где все остальные, почему никого нет? Разве мы только
вдвоем с тобой?
— Я здесь, — сказал Пердушенко.
— Я тоже здесь, — произнес Морозов, лидер социалистов. — Доллары я уже израсходовал, а должность премьера
впереди, не забывай об этом, сонный лидер нации.
— Молчи, старый козел, — с издевкой произнесла Юлия. —
Должности министра транспорта тебе вполне достаточно. Премьер — это… это моя должность, не так ли, Витя, мой дорогой?
— Я тебе дам «мой дорогой», — донесся голос Катрин откуда-то сверху. При этих словах лидер нации втянул голову в
плечи, а потом обхватил ее ладонями и закричал:
— Только не по голове, она у меня и так болит. В глазах рябит, мир в них переворачивается, а этот мир мною покорен.
— Бросьте вы спорить, — сказал Пердушенко. — Должность
премьера я уже купил. Вернее потратил на нее свыше трехсот
миллионов долларов и еще столько же готов отдать… на воспитание твоих детей, Виктор Писоевич, а также на строительство дачи в районе Ивано-Франковска, где ты раньше работал
бухгалтером и одновременно впитал в себя все идеи руховцев.
А детей потом пошлешь в Америку либо в Англию. Их обучат
там не только политике, но и манерам, а также честности, порядочности. А то на Украине этого страшный дефицит. И мы с
тобой не совсем цивилизованно идем к власти. Мы побеждаем
насильственным путем, путем революции. Нас не интересуют
итоги голосования, нас интересует власть и пути ее захвата. Не
исключено, что наш оппонент Яндикович уже через неделю
приведет сюда шахтеров и они отберут у нас захваченную нами
247
власть. Помните об этом, друзья мои, и не ссорьтесь, не делите
власть преждевременно, до… второй коронации…
— Я… д-д-думаю, что П-п-пердушенко п-прав, — с трудом
произнес лидер нации, у которого голова практически лежала
на плече.
— Поддерживай ему голову, Петр Пирамидонович, — с тревогой в голосе сказала Юлия. — Она может у него свалиться, и
что тогда? Яндиковичу нам присягать?
— Мне саблю! Саблю мне! — требовал Бенедикт Тянивяму. — Я с саблей пойду на москалей, я им покажу кузькину
мать. Сначала я вырублю всех москалей в Крыму, потом на
Донбассе, в Харькове, Луганске и в Киеве тоже. А лидер нации, как только примет вторую присягу, присудит мне булаву. С этой булавой я объеду весь мир, пущай видят, что в
Украине есть свои национальные герои.
— Чего это он стоит на четырех ногах? — слабым голосом
произнес Виктор Писоевич. — Бенедикт, ты что, стал животным?
— Я стал львом. Дайте мне меч.
— Не торопись, — вмешалась Юлия. — Я тоже хочу стать
Жанной д’Арк. Я пойду на Донбасс, а ты на Московию. Но
только после коронации, потерпи немного.
— Есть, — сказал Бенедикт и тут же превратился в собаку.
Пока великие сыны украинской нации спорили между собой в основном по поводу раздела власти, к Майдану Независимости стали подъезжать главы государств. Первым прикатил
Путин на волах. Он был один, без охраны, в расшитой украинской сорочке, без головного убора. В такой же сорочке ходил
в свое время Хрущев. Путин спрыгнул с колымаги, набитой
золотистой соломой, достал мел из правого кармана пиджака,
начертил на площади карту Украины и провел жирную линию,
разделив, таким образом, страну на две половины, и сам стал в
восточной ее части. На той и на другой части начали появляться бывшие избиратели в рваных майках и трусах с красными и
оранжевыми факелами в руках.
Оранжевые революционеры напугались и перестали кричать. Все ждали Яндиковича. Но Яндикович не появлялся.
Через какое-то время появился Джордж Пеньбуш. Он хотел
встать рядом с Путиным (друзья все-таки), но линия, которую
очертил Путин, выросла так, что не переступить. Пришлось
встать в западной части. Пеньбуш тут же поклонился оранже-
248
вой толпе, но услышал в ответ: слава Вопиющенко! Ни слова о
нем самом. Тогда гость разорвал пачку стодолларовых купюр и
бросил в толпу.
— Слава Пеньбушу! Пеньбушу — слава. Привет, дядя Сэм!
Главы других государств подъезжали на велосипедах и становились рядом с Пеньбушем. Их было так много, что они уже
не помещались на карте западной части страны. Пеньбуш обратился к Путину:
— Пусти на свою территорию, нам уже стоять негде, разве ты не видишь? Эй вы, братва, не толкайтесь. Давайте лучше
проломаем эту стену и оккупируем восточную часть.
— Мы и там не поместимся: нам нужна вся Россия, — раздался голос Маргарет Тэтчер.
Путин стоял, улыбался. А когда ему это надоело, он повернулся и показал всем комбинацию из трех пальцев.
— Прекратить! — возмутился Вопиющенко, чувствуя прилив сил и поднимая голову. — Моя нация сама выберет берег,
к которому можно притулиться. Впрочем, она уже выбрала.
Мы хотим в Евросоюз. Примите нас… Накормите, оденьте,
обуйте, а потом моя нация возьмется за труд. Пять часов в
сутки с нас хватит, но тринадцатую зарплату вы нам должны
обеспечить. Будем вам строгать палочки, чистить обувку, топить камины, зажигать елки на площадях и варить украинскую горилку. А что касается вас, Владимир Владимирович, то
я к вам съезжу за… газовой трубой. Отдайте нам наполненную
газовую трубу, и Бог с вами: вы своим путем, мы своим путем.
И еще. У вас колючей проволоки достаточно. Отдайте нам
часть. Пора навести порядок на границе. Не должны наши
зверьки на четырех ногах и звери на двух ногах пересекать
границу, когда им вздумается, к чему? Должен быть порядок,
как в Евросоюзе, где мы уже стоим одной ногой. Я завтра же
издам указ о том, чтобы и вторая нога была там. А вы, господин Путин, поезжайте в Китай. Там вас ждут.
— О-о-о! — загудели лидеры западных стран. — Нам это не
нравится.
— Дайте ему успокоительное, — предложил не то Ширак,
не то Шредер.
— Нам туфли чистить не надо, мы сами это сделаем, — сказал Тони Блэр. — А вы должны научиться сами создавать для
себя материальные блага и стать цивилизованными людьми,
как в Евросоюзе. Тогда мы вас сами начнем звать в нашу се-
249
мью. Мы давно ликвидировали границы друг с другом, а ты
предлагаешь протянуть колючую проволоку на границе с северным соседом, как так?
— Фи! — сказала Юлия Болтушенко. — Подумаешь. Еще
выкаблучиваются! Не хотите, так и не надо. Пока вы там будете
нам условия ставить, мы к Америке прилипнем. Лидер нашей
нации — зять Америки, не так ли, господин Пеньбуш? Ты нас
ножками забросаешь, и нам пока хватит, а там будет видно.
Толпа начала скандировать:
— Пеньбуш! Пеньбуш! Пеньбуш! Пеньбуш, пришли нам
груш!
— Но не грош!
— Пеньбуш, ты хорош!
Пеньбуш молчал. Он все оглядывался на Путина и иногда
подмигивал ему. Путин отвечал тем же.
Наконец Пеньбуш сказал:
— Америка за честные, демократические выборы.
Путин тоже сказал:
— Россия будет работать с тем президентом, которого выберет украинский народ.
Стоявший на трибуне Пердушенко покрутил головой и стал
нашептывать лидеру нации на ухо крамольные слова:
— Лицемеры оба. А кто выделил свыше миллиарда долларов на нашу победу? Пеньбуш. А кто дважды поздравил Яндиковича с победой на выборах? Путин. Оба они лгут, никого не
стесняясь. Я не верю ни одному из них. И ты, Витя, не верь.
— Я обязан верить. Меня тоже купили американцы. С потрохами. А Путин меня теперь мало интересует. Я хочу, чтоб
он стал на колени, когда я буду произносить текст присяги на
Библии.
— Господа! Начинаем! Где церковь? Подать сюда митрополитов с кадилами.
На трибуну поднялись те же священники из Львова, которые уже были на этой трибуне, и началось богослужение.
Потом Вопиющенко произнес текст присяги. Библию держали два священника. Виктор Писоевич так же, как и в прошлый
раз, выставил левую руку, но к нему подошел настоятель униатской церкви из Львова и поправил грубую ошибку. Лидер нации
сменил левую руку на правую и оперся на раскрытую Библию.
Буквы плыли у него перед глазами, и последние слова пришлось уже просто мычать.
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]