Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Оранжевая смута
.pdf
она, конечно, принесет здоровую пищу, и мы не сможем застать ее врасплох. А жаль. Вот был бы шум на всю Донеччину,
а так придется смириться.
— Я не ел со вчерашнего дня и потому пожертвовал сенсацией, но у нас не все потеряно, — произнес Дьяволивский,
потирая руки в предчувствии вкусных блюд. — Мы посетим
другой ресторан и там проделаем этот эксперимент. И вообще,
Савелий, знаешь, о чем я сейчас подумал? Как только Виктор
Писоевич будет объявлен всенародно избранным президентом
и я получу портфель министра народного образования и культуры, я издам указ о запрете русского языка во всех восточных
обастях. Никому не будет позволено общаться на чужом нам
языке.
— А как школы?
— И в школах поганый язык будет запрещен.
— Вместо русского следует ввести польский.
— Дзенкуе бардзо, — произнес Дьяволивский на чистом
польском языке.
26
Богатство, соединенное с властью, — это богатство в энной степени. Судьба Пердушенко сложилась так, что к его
богатству могла присоединиться власть, правда, он пока не
знал, что ему обломится. Мечты крутились вокруг премьерского кресла, а на это кресло претендовала Юля, второй человек в оранжевой революции. Он все думал, кто богаче — кум
Вопиющенко или он. Какое место следует отвести Юле? Кум
ограбил банк, вывез все золото на Кипр, а Юля вывезла шестьсот миллионов долларов из России. Ясно, что она на третьем месте. Но Юлия, со своими награбленными миллионами, не должна составить ему конкуренцию. Поэтому кресло
премьера может достаться только ему и никому другому. Для
этого он начал издавать газеты, а потом подобрался и к телевидению. Вскоре им был создан пятый канал, на котором
шло то, что ему было по душе.
Растущее влияние магната обеспокоило Вопиющенко и
Юлю. И тут начались сложные политические интриги, в которых выигрывала Юлия. Но так как эти интриги наполнены
обыкновенной человеческой грязью, Пердушенко решил,
что на них нет смысла останавливаться, помня о том, что,
121
копаясь в грязи, долго придется производить санитарную
обработку, дабы самому не портить окружающий воздух.
Петя Пердушенко обладал еще одним неоценимым качеством — завидной физической силой, за которой следовала наглость, замешанная на самоуверенности и презрении к окружающим людям. Как никто другой Пердушенко претендовал
на первые роли в государстве.
У Пердушенко был свой гарем. Иногда журналисты и дикторы пятого канала, среди них были довольно симпатичные
личности женского пола, по очереди приглашались на дачу
Петра. Они скрашивали его тоску, находившую на него неизвестно откуда, пели, танцевали, а некоторые, по доброй воле,
гасили вспыхнувшую вдруг страсть молодого крепкого мужчины, не брезговавшего молодым телом. И только одна девушка,
Наталья М., с самого начала повела себя независимо и гордо.
Петя исполнился гневом. Уже утром на следующий день
был подписан приказ об увольнении М. Секретарь Ира, отпечатав этот приказ, вошла к Пердушенко, чтобы подписать его,
но тут же заявила:
— Если вы увольняете Наташу, то и я подаю заявление об
уходе. Позвольте присесть и, если можно, бумагу и ручку.
— Цыц, козявка! — стукнул кулаком по столу Пердушенко. — Я всех уволю и вообще я этот канал закрою. На х… вы
мне все нужны, иждивенцы проклятые. Одни убытки от вас, а
толку никакого. В том, что Яндикович набрал почти пятьдесят
процентов голосов, виноваты работники пятого канала. Я уже
трижды менял главного босса, а толку кот наплакал. Почему
они мямлят, а не раскрывают реакционную сущность бывшего зэка Яндиковича? Почему не рассказывают о жизни и деятельности великого человека, выдающегося политика двадцать первого века Вопиющенко? Да у него все лицо распухло
от заботы о народе! А мое имя вообще упоминается один раз
в неделю. А надо было бы каждый день по нескольку раз. Кто
им деньги платит, на чьи блага они существуют да еще ведут
разгульную жизнь? Черт бы всех побрал, дармоеды проклятые.
Вот тебе бумага, вот тебе ручка, пиши. Со вчерашнего дня.
— Петр Пирамидонович, не кипятитесь. Вы же Наташку
любите, я знаю. Но… нельзя же так. Вы уже всех перепробовали, даже меня не обидели, но вы, как и любой мужчина, не
знаете, что мы, бабы, тоже любим похвастаться. Когда, после
меня, вы обработали Зину Левинскую, она мне на другой же
122
день восторженно рассказывала, какой кайф получила от близости с вами. А знаете, как мне было обидно? Я три дня ревела,
как белуга. А что касается Наташки, так она еще девственница,
и вы, если хотите что-то получить от нее, не торопитесь укладывать ее сразу в постель, как укладывали нас всех по очереди,
а добейтесь сначала ее любви. Я берусь помочь вам в этом.
— Правда? Ты действительно могла бы пойти на этот шаг?
— Могла бы, почему же нет? Мы с ней подруги. Но никто из
нас теперь не питает надежду на то, что способен удержать вас
возле себя дольше одной недели, поэтому к чему ревновать?
Это пустое занятие. Может быть, Наташка еще могла бы поверить в то, что вы способны полюбить. А что дальше? У вас
же семья, дети. Из семьи так просто не уходят. Тут нужна юношеская любовь и, скорее всего, неразделенная, а вы на это не
способны, так ведь?
— Ира… ты знаешь, мне кажется, что я испытываю к ней
совершенно другие чувства, не такие, как ко всем остальным.
Если мне нужно трахнуть кого-то, если приспичит, то любая
из вас, я думаю, не откажется, не так ли? А вот с Наташкой я бы
просто поиграл, как с маленьким ребенком.
— Развратник старый, — произнесла Ира. — Если тебе этого
так хочется, давай я сделаю это. Какая тебе разница, кто будет
этим заниматься. Зачем невинность развращать?
— Ладно, черт с тобой, давай раздевайся. А приказ о твоем увольнении можешь порвать. Будешь моей пепельницей: в
любое время есть куда стряхивать пепел.
Петя вышел на порог, приоткрыл входную дверь и сказал
помощнику, торчавшему под дверью:
— Пока Ира не выйдет из кабинета, ни с кем меня не соединять, никого ко мне не пускать. Понял?
— А если сам Вопиющенко пожалует?
— Скажешь: я отдыхаю. Все!
Пердушенко оказался довольно предусмотрительным. Уже
через десять минут в приемной сидела Юлия Болтушенко. Она
нервничала и без конца названивала кому-то по мобильному
телефону. Наконец стала звонить Пете, но телефон Петра молчал.
— Что такое, почему он не отвечает? Что с ним могло произойти? Адам, отвечайте, что же вы молчите, мало ли что могло
случиться. Петр Пирамидонович великий человек, после будущего президента, конечно, и, возможно, после меня. Адам,
123
попробуйте вы набрать его номер. Эти мобильные телефоны
несовершенны, как и российское законодательство. Звоните
немедленно. Дорога каждая минута. Пердушенко — это же финансы, это пятый канал, это экономика, наша опора.
Помощник Пердушенко Адам только улыбнулся.
— Он, видать, ушел на избирательный участок либо находится в пути, а телефон выключил. Ему без конца звонят,
и от этих звонков голова у него болит. Я, будь на его месте,
выключил бы тоже или вовсе не имел возле себя эту отраву,
которая, ко всему прочему, еще и на мозги влияет. И не только на мозги.
Юля швырнула трубку и демонстративно плюхнулась в
кресло. Она была явно на взводе. Вдруг раздался звонок по мобильному. Она вздрогнула и тут же приложила телефон к уху.
— Сейчас бегу, дорогой, сию минуту. Да я тут сижу у Петра
Пирамидоновича в приемной. Не знаю, где он. Что говоришь,
Виктор Писоевич? Не может этого быть! А впрочем, мне все
равно.
Сказав эти страшные слова, Юлия еще глубже погрузилась
в кресло. И дождалась. Вскоре из кабинета вышла расфуфыренная блондинка с сигаретой во рту, вся бордовая, довольная,
победно улыбающаяся. Она знала Юлию в лицо, но сделала
вид, что не замечает ее. Юлия заморгала глазами, не сразу пришла в себя и только потом вскочила как ужаленная, рванула
на себя дверь, молнией ворвалась в кабинет Пердушенко. Он в
это время поправлял ремень на брюках.
— Ах ты, подлец! — сказала Юлия, пытаясь плюнуть ему в
рожу. Но плевок проскочил мимо уха.
— В чем дело, коза? — несколько грубовато спросил ее
Петя. — Ты что, жена мне? Какое ты имеешь право вмешиваться в мою личную жизнь?
— Молчи, кобель. Давай лучше о политике говорить, дальнейшую стратегиею планировать. Без стратегии нам не выжить. Если наш президент проиграет во втором туре, значит,
все мы в проигрыше окажемся. Фу, какие синяки у тебя ниже
подбородка! Эта сучка, она что, такая страстная? Она всегда
так кусается, когда приходит в экстаз?
— Ну, Юля, не вводи меня в краску, — искренне сказал
Пердушенко. — Давай лучше о будущем поговорим. Мы выиграем и второй тур выборов, в этом я не сомневаюсь. А если
даже и не доберем немного, Запад нас поддержит. Пробже-
124
зинский еще жив, а пока он жив, нам нечего бояться. Яндикович — это Россия, это союз с Россией, Запад прекрасно понимает, что значит союз России с Украиной. Друг российского
президента Пеньбуш уже отобрал у России Грузию, теперь
Украина на очереди. Наш Вопиющенко — зять Америки, мы
все это прекрасно понимаем. Даже, допустим, мы проиграем,
ну и что же? Мы не признаем этот проигрыш, вот и все. И
Америка, Европа будет на нашей стороне. Они нас закидают
хлебом, товарами, автомобилями, мы будем жить, как в раю,
Юля, ты понимаешь это? А что касается якобы тобой разработанного плана и моего участия в его осуществлении, то это
полный бред из области сна. Когда тебе это приснилось? Я
впервые слышу от тебя о каком-то плане. Может, его кум Жования что-то предпринимал, но даже в это я не верю. Кум сам
себя отравил, захотелось попиарить, вот и вышел конфуз.
— Петя, извини, дорогой. Иногда со мной происходит чтото невероятное. Иногда я хожу в добром здравии и вижу то, что
не может присниться во сне.
— Обратись к врачу.
Юля перешла совсем к другому.
— Мы с тобой одинаково мыслим. Я планировала тот же
сценарий.
— Юля, должен тебе сказать, что ты всегда так говоришь.
Стоит мне высказать какую-нибудь гениальную идею, как ты
тут же мне выдаешь: я тоже так же думала. Ты хорошая лиса,
вот кто ты такая.
— Петя, но я же не отбираю у тебя твою идею, зачем ты так?
Давай дальше. Или… подожди. Я тоже не лыком шита. Мне
только что пришла мудрая мысль в голову. У меня голова хоть и
маленькая, но, как говорят в России, удаленькая. Так вот, слушай. Если объявят, что согласно подсчетам голосов победил
наш противник, мы не признаем результаты подсчета голосов.
Нашего Витюшу заставим принять присягу где угодно, хоть на
улице, и будем считать его президентом. Запад нас поддержит,
а восток Украины мы объявим пророссийским, ну как?
— Это неплохая идея, но она нуждается в серьезной доработке, — небрежно произнес Пердушенко, наградив улыбкой свою
собеседницу. — Ты, Юля, иногда высказываешь трезвые мысли,
но голова у тебя, как у курицы, не обижайся, конечно. Я это говорю к тому, чтобы ты не лелеяла мысль стать премьер-министром,
эта должность принадлежит мне, и я никому ее не отдам.
125
— Тебе мало заводов, фабрик, телеканалов, нефти, мастер-
ских по всему Киеву?
— У меня дети.
— Да если бы у тебя было двадцать детей, и то они обеспечены до четвертого колена в будущем. Ты нахапал будь здоров.
Еще неизвестно, кто из вас богаче, ты или Вопиющенко, наш
будущий президент.
— Юля, не воняй, а то ты знаешь, если я разойдусь, никто меня не остановит, даже я сам себя не могу остановить. Ты
тоже не бедная, миллиарда два долларов у тебя в загашнике, не
так ли? А пока оставь меня, ты на меня дурно влияешь.
— Хи-хи, я пошла.
27
Прошло всего каких-то пять минут, как дверь открылась и в
кабинет ввалился Курвамазин вместе с Дьяволивским.
Пердушенко нахмурился, и пока у него внутри все кипело,
уткнулся в газету «Без цензуры». Они оба подошли к столу, но
Петр Пирамидонович не поднимал головы.
— Петнасте, шешнасте, — шептал Дьяволивский, чтобы успокоиться. Он делал это всякий раз, когда волновался и даже
когда очень радовался или злился. — Пся крев, я сегодня ни
капли кофе во рту не имел, а уже четвертый час. Мы с Юрием
Анатольевичем ешче утром споткались и усе рассуждали. Он
мне доказывает, что вы нас не любите, в конце концов, не уважаете, а я доказываю ему, что все наоборот. Вы киваете головой, принимая наше приветствие, значит, у вас уважение такое
же, как к нашему будущему президенту, пану Вопиющенко. Я
хоть и состою в коалиции пани Юлии, но это не мешает мне
иметь нежные чувства и к вам, пан Пердушенко. Вы играете
основную роль среди оранжевых, так как финансируете их
всех и нас с Курвамазиным тоже. И мы надеемся, что вы, пан
Пердушенко, проявите к нам с Курвамазиным особые чувства
и вознаградите нас за любовь к вам.
Пердушенко только открыл рот, как Курвамазин, отталкивая локтем Дьяволивского, начал:
— Здравствуйте, Петр Пирамидонович! — произнес Курвамазин, поглаживая бородку. — Позвольте занять сидячее положение в этих шикарных креслах из натуральной кожи. Знаете, мы оба так устали, мочи нет, я ночами не сплю, о родине
126
нашей думаю и редко, конечно, о том, что вы недооцениваете
нас, не поощряете наши старания.
— Садитесь! — рявкнул Пердушенко, показывая пальцем на
кресла, но не поднимая головы. — Успокойтесь и… потерпите
минутку, тут интересный материал. Я его передавал, но эта Диана вместо моей поставила фамилию Вопиющенко.
— Вы должны быть счастливы, я это могу повторить семнадцать раз, — сказал Дьяволивский.
— Молчи, дурак, — приказал Пердушенко, не глядя на Дьяволивского.
Дьяволивский недослышал этой фразы: он в это время мизинцем ковырял в правом ухе.
Курвамазин хотел что-то добавить, но только почесал затылок: он был куда интеллигентнее Дьяволивского. Кроме того,
он имел ученое звание — доктор юридических наук, много лет
работал адвокатом. Суммируя все это, можно просто объяснить, почему он, в отличие от Дьяволивского, не лез поперед
батьки в пекло, как говорится. Он терпеливо ждал, как адвокат
в суде, когда же ему предоставят слово.
Пердушенко закончил чтение, поерзал в кресле, затем уставился сначала на одного, а потом и на второго посетителя глазами-буравчиками, расставленными широко, как у казахов,
иронически улыбнулся и спросил:
— Что надобно, господа депутаты? Только просьба по существу. Говорите, что вас сюда привело. Я слушаю, очень внимательно слушаю, — он нажал на кнопку записывающего устройства, —
все, что вы здесь скажете, станет достоянием истории. Эта пленка
способна хранить информацию четыреста лет. Все, включаю.
— Я очень стараюсь быть полезен своей команде, куда,
кажется, и вы входите, Петр Пирамидонович. Но, увы, я замечаю, что ни с вашей стороны, ни со стороны президента
никакой ответной реакции. Как же так? Даже… собаку за ее
собачью верность поощряют, а я… мне ни разу не дали выступить по телевидению на вашем пятом канале. Почему, Петр
Пирамидонович? Неужели я где-то, когда-то подмочил свою
репутацию? Не переходить же мне на сторону оппозиции, чтоб
заслужить там похвалу. — Курвамазин долго смотрел на него
мутными глазами и слегка почесывал бородку.
— Да надоел ты уже всем, хрыч старый. Сколько раз я выступал в парламенте за все эти годы? Может, раза три, а то и
того меньше. И то мне было не по себе, скука брала во время
127
выступления: глядишь на эти тупые депутатские рожи и думаешь, на хрена мне все это нужно. Если вам не нужно, то мне
тем более. А ты по три раза в день чепуху несешь с трибуны. На
всю страну. Курвамазина с бородкой знают все. Я тут недавно
ездил в деревню Дедовичи, где я родился и вырос. Соседская
девочка Жанна говорит мне: дядя, я знаю вашего Курвамазина
с бородкой, он отличный болтун. Меня не знает, а тебя знает.
Что тебе еще нужно? И потом, ты склонен к зазнайству. Сегодня тебе позволили болтать в парламенте, но тебе показалось
мало, и ты пришел ко мне и требуешь предоставить тебе эфир.
Не много ли ты хочешь, браток?
— Я протестую…
— Протестуй сколько угодно, — великодушно заявил Пер-
душенко. — Ну, а ты, что ты хочешь, Дьявол…?
— Пся крев, я хочу того же. Когда я был на избирательном
участке в Донецкой области…
— Меня это не интересует, — несколько беспардонно остановил его Пердушенко. — Короче, я понял, зачем вы оба пожаловали. Но, господа, я вас не приглашал. У нас на Украине
говорят так: незваный гость хуже татарина. Но я великодушный человек. Раз вы уж здесь… протяните ручку. По пятьсот
долларов, надеюсь, хватит.
— Не знаю, как мой коллега, а мне деньги не нужны, не за
тем я сюда пришел. Меня интересует гораздо больше. Как вам
известно, моя политическая карьера началась не вчера и я доказал свою лояльность и преданность идеалам блока Виктора
Вопиющенко, куда входят уважаемые депутаты и руководители отделов, один из которых сидит передо мной, вернее, я
перед ним сижу, и фамилия этого депутата Пердушенко. Я так
же предан и этой козе, которая все время кричит, Болтушенко.
Но выходит, что никто из вас этого не ценит. Я что, так и буду
оставаться невостребованным, непризнанным Цицероном?
Мне этого недостаточно. Мой ум рассчитан на большее, уверяю вас, Петр Пирамидонович, дорогой, и прошу вас: пошире
откройте глаза. Вы увидите в этой седой бороде мудрость. А
мудрость сейчас как никогда нужна государству.
— Ты хочешь знать, какую должность можешь получить в
правительстве Пердушенко? Так, что ли? Хорошо, я подумаю.
Но ведь кроме меня на эту должность претендуют и Юлия Болтушенко и Бздюнченко. Тут все будет зависеть от президента.
Сходи к нему.
128
— Замолвите словечко, Петр Пирамидонович. Я буду произносить речи в вашу честь, всегда, при любых обстоятельствах.
Курвамазин порылся в карманах, словно хотел извлечь презент, но нашел только пять гривен в боковом кармане, которые
постеснялся предложить Пердушенко в качестве презента.
— Пся крев, — произнес Дьяволивский, тяжело поднимаясь с кресла.
— Ты о чем там бормочешь, скотина? — спросил Пердушенко. — Подождите, Юрий Анатольевич, — обратился он к
Курвамазину, открывая потайной ящик стола и извлекая нечто вроде визитки. — Это вам талон на машину. Оплату произведете только за оформление, остальное — подарок за добросовестный труд на благо блока Вопиющенко и Пердушенко.
— А я? — с дрожью в голосе спросил Дьяволивский.
— А тебе вот! — сказал Пердушенко, тыча в зубы комбинацию из трех пальцев. — Ты выступаешь несколько путано, а
в твоих глазах сверкает злоба на все человечество. Я сижу на
заседаниях и думаю: дай такой скотине власть в руки, он всех
бизнесменов перережет, а кишки вокруг дерева обмотает. Откуда у тебя столько ненависти ко всему?
— Пся крев! Москали нас оккупировали, отца посадили,
тетку посадили, дядей пересажали, все они на Соловках свой
славный путь закончили. Я у дальней родственницы воспитывался. А теперь я мщу и буду мстить, пока дышу, — оправдывался Дьяволивский.
— Ну, черт с тобой. Вот возьми, сходи с этой карточкой в
спортивный магазин, там тебе выдадут велосипед… китайского производства, совершенно бесплатно, между прочим.
У Дьяволивского заблестели глаза; крупная слеза скатилась
по правой щеке, которую он и не помышлял смахнуть. Втянув
голову в плечи, он побрел к выходу несколько зигзагообразно,
постоял у двери и еще раз произнес «пся крев» и только потом
скрылся за дверью.
— Петр Пирамидонович, ну зачем вы так? — спросил Курвамазин. — Он со всей душой к вам, а вы…
— Он гадкий человек и к тому же он серьезно болен.
— Чем?
— Национализмом. Он — нацист, бандер. Мой отец воевал с ними после сорок пятого года. Что они делали? Днем
работали на фабриках и заводах Львова, а вечером брали ав-
129
томат в руки и шли убивать ни в чем не повинных людей.
Жертвами становились в основном жены и дети советских
офицеров. Отца поймали одним воскресным вечером, отвели в лес, сдирали с него кожу и живого рубили по частям,
сначала руку, потом ногу, а голову в последнюю очередь.
Львовяне считают себя щирыми украинцами, в чем я очень
сомневаюсь. Мой отец тоже украинец из Винницы. Я молчу
только потому, что этот «пся крев» нам сейчас нужен, а так я
бы ему морду набил.
Курвамазин слушал и чесал бородку, явно находясь в заме-
шательстве.
— Вы, Юрий Анатольевич, только не говорите ему ничего, — продолжил Пердушенко миролюбиво. — С ним уже
ничего не сделаешь: он зомбирован. Это депутат Зомби.
Мало кто знает об этом, но я знаю точно. Я и о тебе думаю
по-разному, но никак до тебя не доберусь.
— О чем вы думаете, Петр Пирамидонович? Говорите, не
стесняйтесь. Я лояльно отнесусь к любой вашей информации,
уверяю вас, — сказал Курвамазин.
— Ты носишь русскую фамилию, а состоишь во фракции
Вопиющенко, который, как известно, устремил свой мудрый
взгляд на Запад, а это означает, что он повернут спиной к нашим братьям на Востоке, — не претворяешься ли ты? Скажи
честно, здесь, кроме нас двоих, никого нет, а я обещаю тебе,
что наш разговор за пределы этих стен не выйдет. Ты веришь
мне? Да или нет?
Курвамазин не на шутку разволновался. Заложив руки за
спину, стал расхаживать по кабинету, будто он находился не
в чужом, а в своем кабинете. Устремив свой мудрый взгляд в
пол, он глубоко дышал, наполняя легкие воздухом, и, наконец, начал свою длинную речь.
— Я никогда не пользовался методами двойных стандартов.
Я человек, как писал Горький — это звучит гордо, хочу, чтоб
никто никогда после меня, даже лет триста, четыреста спустя,
не мог меня упрекнуть во лжи. Я искренен и чист, как стеклышко. А что касается моей фамилии, то я наполовину русский: отец у меня русский, а мать украинка. Что тут поделаешь: родителей не выбирают.
— Я все думаю: искренен ли ты на трибуне или обычно говоришь то, что надо?
Курвамазин понял, что разговор переходит в иную плос-
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]