Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Оранжевая смута
.pdf
— Я со всем согласна, — сказала Юлия, стоя с бокалом шампанского в руке, — только одно мне не нравится. Зачем нам эта
так называемая парламентская республика? Что это нам даст?
Для того чтоб навести порядок в стране, нужна сильная рука,
сильная вертикаль власти. Вы посмотрите, что творится в России. Этот кагэбэшник Путин наводит порядок в стране. Шаймиев раньше поднимал голову, а теперь опустил ее. Гусинский
и Березовский вынуждены были драпать из страны. А мы чем
хуже? Да мы этот Донбасс обнесем колючей проволокой, но
искореним русский язык. А тот, кто будет сопротивляться,
тому пальцы, а то и язык будем отрезать. И это может сделать
только президент, если у него будет вся полнота власти. И этим
президентом будет Виктор Писоевич. Вы не знаете Виктора Писоевича. Виктор Писоевич внешне кажется либералом,
добрым, мягким человеком, а на деле он куда сильнее русского
президента. Давайте не будем лишать его полномочий. Только
так можно привести страну к процветанию. Что-то и от коммунистов надо взять. Не все было так плохо при социализме.
Правду я говорю, Александр Иванович? — Тут Болтушенко
чокнулась с ним бокалом и залпом выпила шампанское. — Но,
Александр Иванович, дорогой, кажется, именно вы, а не ктото другой требуете разрушить конституцию страны и ввести
так называемую парламентскую республику? Да или нет? Похоже, вы не любите Украину. А может, вы того, русский шпион? Признавайтесь, разоружайтесь, мы великодушны, простим вас.
— Да… что вы такое говорите, Юлия Феликсовна, Христос с
вами, — произнес Морозов, заикаясь и моргая глазами.
— Юлия Феликсовна, вас вызывают, я провожу вас, — сказал Пердушенко и протянул ей руку. Она тут же встала, красная
как помидор, и ушла под руку с мужчиной, которому никогда
не могла ни в чем отказать.
— Зачем ты меня увел, подождать не можешь?
— Пусть Кикинах с Морозовым мусолят друг друга, они
нам не нужны. Нам нужны голоса их единомышленников, тех,
кто за них голосовал в первом туре. Пусть голосуют за нашу
фракцию.
— Не за фракцию, а за лидера.
— Пусть за лидера, куда теперь денешься. А как ты думаешь, долго он протянет?
— Он будет жить вечно, — ответила Юлия.
181
Морозов облегченно вздохнул, когда Юлия вышла из-за
стола. Он выпил с Кикинахом рюмку коньяка на брудершафт
и принялся уплетать заграничную ветчину со всякими приправами. Они так пахли, что в носу щекотало. Школь-Ноль
поднялся с рюмкой коньяка и начал произносить тост. Говорил он всегда путано и нудно. Расписывая выдающиеся
качества лидера нации Вопиющенко, он, наконец, дошел до
дивизии «Галичина».
— Мы можем показать, где раки зимуют, не только москалям, но и их приспешникам, поселившимся в самом благодатном крае, на востоке Украины. Откуда появились эти так
называемые украинцы? Что это за украинцы, которые своего
родного украинского языка не знают? Долой таких украинцев!
Вот на западе, во Львове, вернее, в Лемберге — настоящие украинцы. Даже если в их жилах течет немного польской крови!
Если разобраться, то это положительное явление. Поляки не
любят москалей, и мы не любим москалей. И это нас объединяет. Писатели Галичины сказали свое слово относительно
русского языка. Русский язык — это язык блатных, это язык
мата и зэков. Я провозглашаю этот тост за Галичину, за дивизию, за галичанских писателей и за Юлию Болтушенко. Ура!
Выслушав этот тост, Морозов отлучился по малой нужде, а
потом присел на диван в прихожей перед открытой форточкой
и набрал полные легкие воздуха.
— Эх, как хорошо, — сказал он себе, — пойду на улицу, вспомню детство. Я всегда любил гулять на свежем воздухе. Будьте
вы прокляты со своими Лембергами… Влип я, одним словом.
Хотя… пятьдесят миллионов долларов на дороге не валяются. Я
не продался, наоборот, я обманул вас, оранжевые чурки, продавшиеся Березовскому и Пробжезинскому. Это вы продались,
а не я продался. Это вы иуды, но не я, Александр Морозов.
39
Петр Пирамидонович, облачившись в новый костюм и повязав галстук на бычьей шее, вышел во двор, сел в машину и дал
команду водителю взять с налету Верховную Раду, где, должно
быть, уже кипели страсти. Но на подъезде к зданию Верховной
Рады раздался звонок по мобильному телефону. Он приложил
крохотный аппарат к уху.
— Пердушенко слушает, — сказал он негромко.
182
— Говорит Борис Березовско-Гнильский из Лондона. Здорово, сука! Как дела? Скоро возьмете власть в свои руки? Я
только что говорил с этим дебилом Вонющенко. Он и переадресовал меня к тебе. Я знаю, что ты не бедный человек, но все
же мой долг внести хоть малую лепту в развитие вашей оранжевой революции. И я решил пожертвовать двадцать миллионов долларов. Я понимаю, что это капля в море, но на них вы
недельку продержитесь на Майдане Независимости. И надо,
чтоб было полмиллиона человек. Кормите их и поите вдоволь
да еще транквилизаторы подмешивайте, поите водой с энергетическими добавками. Это дорого, но ничего не поделаешь.
Главное, чтобы эта революция победила, а затем перекинулась
в Россию, я в этом особенно заинтересован.
— Это жест доброй воли или двадцать… миллионов надо
будет возвращать после прихода к власти? — спросил Пердушенко.
— Потом разберемся. Главное… главное, вы должны оторваться от России, которую я ненавижу всеми фибрами своей
души. И всегда ненавидел. Всегда, даже тогда, когда грабил ее.
Ну, да ладно. Это все потом, потом. А пока мне нужен счет,
банк, куда бы я мог перевести деньги. Ты называй, у меня тут
устройство все записывает, слово в слово. Инкогнито гарантирую. Даже английская разведка не имеет доступа к моему
записывающему устройству. Говори, не стесняйся. Если этих
денег не хватит, я пришлю еще. Но я знаю, что шестьсот пять
миллионов выделяют США. Мало — еще выделим. Этот скупердяй Сорос пусть раскошеливается, Збигнев… да мало ли
щедрых людей?
— Подожди, останови машину, — приказал Пердушенко
водителю. — Послушай, Борис Абрамович, я сейчас же доложу
президенту, и мы пошлем к тебе своих людей. Там все на месте обговорите. Может, прибавишь еще хоть сотню, что такое
двадцать миллионов? Сущий пустяк. Ты не бедный человек.
Подарим тебе один завод — окупится всё.
Известие о готовности предоставить двадцать миллионов
долларов на оранжевую революцию нисколько не удивило и не
обрадовало международного экономиста Пердушенко, поскольку он и сам мог с величайшей легкостью и даже удовольствием
выложить эти двадцать миллионов на великое и благородное
дело государственного переворота. А что такое переворот? Это
смена власти одних другими, и если этот переворот происходит
183
с малой потерей крови, а то и вовсе бескровно, то это просто
смена отсталого антинародного режима более прогрессивным
антинародным режимом. Тем более что сказочно богатый Запад поддерживает и поощряет. Жаль, что США сделали ставку
на больного человека, а не на него, здорового, крепкого, самоуверенного. Он и только он, Пердушенко, смог бы навести порядок в стране и привести ее к процветанию.
А тут к власти рвется Болтушенко. Хитрая, сучка. Надо
помешать ей в этом, во что бы то ни стало. Может, аварию ей
подстроить? А вдруг она лишь рисуется, цену себе набивает, а в ответственный момент скажет: «Петя, я передумала,
не женское это дело, иди ты, становись премьером, ты же
мужчина все-таки. А баба есть баба: ее дело кухня, пеленки,
подгузники и нескончаемая радость в постели. Женись на
мне и баста».
Эти мысли сверлили его мозг даже тогда, когда он вошел
в полупустой зал Верховной Рады, где выступал Курвамазин,
страстно доказывая, что лошади как гужевой транспорт имеют
право на жизнь, поскольку надвигается энергетический кризис и Россия снова может увеличить квоты на нефть и газ. Голос Курвамазина надоел всем хуже горькой редьки, и всякий
раз, когда он выступал, а выступал он по тридцать-сорок раз
в день, все демонстративно закрывали глаза, а кто-то даже не
стесняясь похрапывал.
Ни Вопиющенко, ни Болтушенко в зале не было. Что это
могло значить? Никто не обратил внимания на депутата и
магната Пердушенко, и потому он спокойно прошел к своему
креслу, дважды ущипнув певичку Белозирко за плечико, она
негромко хихикнула и даже сказала: да ну тебя! Он сел напротив, но в следующем ряду, и уставился на ее покатые плечики.
40
Певичка Белозирко, рано растерявшая свой скромный
талант, нашедшая пристанище на политическом Олимпе,
долго кочевряжилась, но все же дала согласие на поездку по
Крещатику в обществе своего коллеги Петра, а затем посетить дачу финансиста. А уж потом, как всякий человек, имеющий хоть какое-то отношение к сцене, раскрепостилась и
дала волю своей буйной натуре. Она то пела, то произносила
речь, как будто находилась на трибуне. Да и глупо было бы
184
отказываться: как ни сладка власть, приносящая деньги, как
ни хороши деньги, дающие власть, но никогда нельзя сравнить вкус пчелиного цветочного меда со свекольной сердцевиной, из которой добывают сахар.
Потом было все как в песне. Но не как в песне Селин Дион
или Марая Кэрри, а как в песне Белозирко — навеселе, на радостях, на какой-то такой струне, которую как ни натягивай,
все равно бренчит, отдает скукой и… надоедает.
— Меня ждут великие дела, — произнес Пердушенко, напяливая на себя мятый, давно не стиранный халат и направляясь
в душ.
Белозирко, напевая прощальную песенку, облачилась в
свои одежды, подошла к большому зеркалу и увидела довольно
милое, немного мрачное личико, осененное печатью недальновидности и непредсказуемости в собственном поведении.
«Не делай так больше, как бы говорило ей ее же отражение. —
Если у тебя нет таланта, то у тебя есть смазливое личико и неплохая фигура, а главное, у тебя статус неприкосновенности,
ты депутат страны. А у депутата страны так много возможностей: голова должна кружиться. Ты — закон, ты — все; ты — мораль, ты светоч эпохи. Иди, готовь речь и выступи с трибуны
в защиту лидера нации. Если тебя как певицу не оценили, то
как оратора оценят: трансляция заседаний в Верховной Раде
по всей стране и по всему миру. Вперед, Белозирко!»
Она уже оделась, причесалась, припудрилась. А сумка, где
сумка? Вот беда-то. Она подошла к кровати, откинула покрывало и увидела свою сумочку не в изголовье, а в ногах, невероятно мятую, почти жеваную; должно быть, Петя, старательно работая, нещадно мял ее босыми ногами и поцарапал
нестрижеными ногтями. Петя, конечно, мужик что надо, однако слишком груб, он попросту кобель и целоваться не умеет.
Никакой поэзии: животная случка, способная вызвать только
разочарование, если не отвращение. Никогда-никогда больше
я не должна попасться ему в лапы. Дура! Невыносимая безмозглая дура, так мне и надо. И даже мало того. Ему следовало надавать мне по морде и выдернуть клок волос во время страсти,
когда он рычал как бык.
Прижав сумочку локотком, она уже двинулась к входной
двери, как вошел высокий жеребец в распахнутом халате, нарочито демонстрируя свою безжизненную плоть, так похожую
на лошадиную после случки.
185
— Ты куда?
— Я должна подготовить речь в защиту лидера нации, пото-
му я спешу.
— Возьми, — предложил Пердушенко, кидая ей пятьсот
долларов.
— Убери это. Я не продаюсь. Свой поступок я оценю сама,
он дороже твоих грязных денег. Ты — бирюк, ты чучело огородное. Я никогда, никогда не приду к тебе больше. Скажи водителю, чтоб отвез меня домой.
— Сама доберешься. Ты слишком воображаешь, посредственная певичка. Голос совсем пропал, вот почему ты сменила
сцену на трибуну Верховной Рады. Кончится твой срок, и ты
превратишься в обычную, никому не нужную дурнушку. Пока!
Увидимся в Верховной Раде.
Певица закрыла за собой дверь и растворилась в уличной
толчее, а Петр Пирамидонович снова вернулся в ванную и стал
внимательно рассматривать свою плоть, с которой творилось
что-то необычное, во всяком случае, то, чего раньше не было.
Он, расстроенный, вернулся в свой рабочий кабинет, разыскал медицинский справочник, а затем и медицинскую энциклопедию с тем, чтобы найти заболевание мужских половых
органов. Он много перелистал страниц, но ничего утешительного не нашел. И вдруг страшная мысль током пронзила его
мозг: сифилис или гонорея. Одно из двух. Другого заболевания быть просто не может. Кто его наградил? Белозирко? Быть
этого не может. Ни сифилис, ни гонорея не проявляются сразу
после полового контакта. Это ясно как дважды два.
«Неужели эта ресторанная сучка, как ее звали? Рада, Ада или
Лада, уж не припомню. Это точно она. Вот дурак, почему я на это
пошел? И главное даже адреса не взял. Теперь ищи, свищи, где
она живет. А сифилис — это ужасная болезнь. Той, что меня наградила, мало голову оторвать. Я раздеру ее на части. Ее подослали ко мне, это точно. Российские спецслужбы, должно быть. Да,
это они. Но, дулю вам, голубчики. Умирать буду, а вы не узнаете,
отчего. Никто не узнает о моей болезни. Мне, как и Виктору Писоевичу, надо уехать за границу и там пройти обследование...»
Деньги из Лондона пришли через четыре дня. Петр Пирамидонович тут же отправился к Вопиющенко и сообщил ему,
что Борис Березовско-Гнильский выслал двадцать миллионов
долларов на закупку палаток, одеял, подушек и прочего утеплительного материала для молодых революционеров.
186
— Мелочь, но все же приятно, — сказал Вопиющенко. — По
подсчетам наших друзей из-за океана, нам нужно около миллиарда долларов для того, чтобы успешно провести кампанию.
И эти деньги будут высланы, вернее, они будут доставлены и
переданы нам. И тут я постоянно думаю, кому бы поручить эту,
прямо скажем, солидную, тяжеловесную кассу. Юлии? Но…
не растеряет ли она половину из этих денег? Может, Бздюнченко? Он хороший парень, молчаливый, все время кивает
головой в знак согласия, но в нем что-то есть такое, и сам не
знаю что. Но что-то такое недоброе, свое. Он, кажется, голоден, потеряет голову от такой суммы да еще сбежит в Америку,
как наш Павлуша Лазаренко. Итак, суммируя все сказанное,
выходит, некому поручить кассу. Остаешься ты, Петр Пирамидонович, а если ты откажешься, придется мне самому. Я уж
точно не растеряюсь и весь миллиард, а то и два пущу в оборот,
вернее потрачу на осуществление планов оранжевой революции. Мы уже обсуждали этот вопрос с супругой. Она категорически против того, чтоб эта касса была в нашем распоряжении.
Что думаешь по этому поводу? Ты человек состоятельный, у
тебя самого около миллиарда долларов, ты, если и присвоишь
миллионов сто, это не так заметно.
— Будет более разумно, если этой кассой мы будем распоряжаться вдвоем, — лениво произнес Пердушенко. — Это конечно, лишняя нагрузка, но ничего не поделаешь: революция
требует жертв.
— А может, подключим и Пустоменко?
— Пустоменко? Боже сохрани. Лучше Пинзденик.
— Согласен! Получится финансовый триумвират. У нас в
наличии на сегодняшний день восемьсот двадцать миллионов
долларов. Около пятисот из них надо направить в регионы.
Там тоже оранжевые платки, машины, флаги, демонстрации.
На все нужны деньги. Если подсчитать, то это не такая уж и
большая сумма. Придется еще просить у наших друзей. Кстати,
хорошо бы ввести должность вице-президента, как в США.
— Тогда обязанности президента придется возлагать на
премьер-министра, не так ли?
— Конечно.
— Тогда мне надо строить свою жизнь так, чтоб я оставался в
Киеве на время твоего отсутствия, ведь я же буду премьером?
— Не мучайте меня пока с этим вопросом. Кончатся выборы — тогда определимся.
187
— А что, есть какие-то сомнения?
— Слишком много особ претендует на эту должность.
— Кто конкретно? — спросил Пердушенко, глядя в глаза
лидеру нации.
— Александр Морозов, например, Юлия Болтушенко, Во-
лодя Пинзденик, Кирилл Кикинах, да мало ли кто?
— Но ближе, чем я, у тебя нет людей, не так ли?
Тут дверь отворилась и на пороге показалась Юлия в длинном пальто, с косой, уложенной веночком на голове. Она тут
же подошла к лидеру нации, поцеловала его в щеку, израненную неизвестной болезнью, а потом уставилась на Пердушенко, словно ожидая, что тот встанет и освободит кабинет. Но
Петр Пирамидонович стал в ответ сверлить ее своими немигающими глазками, будто говорившими: да я тебя раздавлю, как
букашку. Юлия поняла это и смирила свой гнев.
— Ну что вы тут без меня обсуждаете? Два мужика и ни одной женщины. Надо думать, ваши решения, если вы их уже
приняли, недостаточно объективны, поскольку у них отсутствует истина. Ибо, как в семье, так и в политике присутствие
женщины обязательно.
— Гм, гм, у нас речь шла о том, что Петру Пирамидоновичу
надо отправиться на заседание парламента в Евросоюз, — не
совсем уверенно заявил лидер нации.
— В Евросоюз? Зачем ему в Евросоюз, он здесь нужен, — сказала Юлия и устремила уже теплый взгляд на Пердушенко. — Для
Евросоюза и других дел за пределами нашего государства у нас
есть Борис Поросюк, лидер «Народного Руха» Украины. Пусть
он и едет, а Петруша… он мне здесь нужен.
41
Наташа Белозирко вернулась домой довольно поздно, в
первом часу ночи. Не раздеваясь, она, сняв туфли, прошла в
спальню, отодвинула полотно приоткрытой двери и увидела шокирующую картину: ее муж Артемий в костюме Адама
лежал на руке своей обнаженной подружки и издавал сильный храп. Ей показалось, что ему надрезали горло и потому
он издает такие протяжные звуки. Артемий, контрабандист,
был любвеобильным человеком и на неверность жены отвечал адекватно. Но чтобы такое… Вдобавок его напарница,
кажется Рая, она ее немного знала, лежала на спинке, раски-
188
нув ножки в стороны, мирно посапывала. «Бог с вами, спите,
отдыхайте после агонии, я ведь тоже не святая, — подумала
Наташа, закрывая дверь. — Однако пора с этим завязывать.
Вот только произнесу речь в парламенте, стану знаменитой
на всю Европу и тогда начну действовать».
Вернувшись в прихожую, сняла верхнюю одежду и ушла в
ванную. Наполнив ванную почти полностью, подумала, что если
погрузиться с головой, то несколько минут спустя все может кончиться, и тогда все мирские страсти и людские страдания будут
значить ровно столько, сколько упавший волос с головы во время
их расчесывания после утреннего сна. Она легла в теплую мягкую
воду, повернулась на спину и втянула в себя воздух.
Зажав ноздри двумя пальцами и плотно закрыв глаза, опустила голову и достала затылком дна ванны. Время тянулось
слишком долго, разрывая грудь на части. «Экая глупость, —
подумала она, чувствуя, как вода начинает проникать в ушные
отверстия. — Я должна подготовить выступление в Верховной
Раде. Это будет ошеломляющая речь. А тонуть в ванне… довольно глупо; пусть Артем тонет вместе со своей Раей».
Она думала это уже в сидячем положении, шлепая ладошками по поверхности теплой воды. В который раз она вспоминала свою карьеру певицы и то, как ей взбрело в голову заняться
политической деятельностью в ущерб растущей популярности. И действительно, популярность, стала катастрофически
падать… вместе с голосом.
«Теперь осталось выйти с депутатским значком на груди
на Майдан Независимости и познакомиться с каким-нибудь
простым парнем, студентом, инженером, а если повезет, то и
с бизнесменом. И надо все начинать сначала. Мой Артем совершенно чужой для меня человек. Хорошо, что детей нет. А
Петя Пердушенко — хам. Может, я и не гожусь в любовницы,
но он не рыцарь, он скорее бугай. Брр! Случайный секс — яд
для души и сердца. Больше я не попадусь. Еще не тот возраст.
Двадцать семь лет, это так мало, так мало. Хотя столько душевных травм! Не знаю, как я перенесу все это!»
Вдруг послышались шаги. Шлепал явно не Артем. Это Рая.
С заспанными слипшимися глазами она вошла в ванную и
протянула руку за шлангом.
— Ты, сучка, что делаешь в чужой квартире? Хочешь, я вызову милицию и тебя посадят суток на пятнадцать? Я же депутат, разве Артем тебе не говорил об этом?
189
Гостья протерла глаза, а затем вскрикнула с перепугу:
— Артем! Спаси! Убивают!
Артем прибежал в том же костюме Адама. Он увидел супру-
гу в ванне и схватился за голову.
— О Боже! Это сон, кошмарный сон. Не может такого
быть! И не должно быть. Рая, ты где находишься, как ты
сюда попала? И ты, Наташа, что это такое, ты нарочно это
подстроила. Ты же со вчерашнего дня в командировке… в
Швейцарии проводишь встречи со своими земляками, выходцами из Украины и временно живущими в сказочной
Швейцарии. Рая, а тебя кто подослал, скажи? Неужели это
происки Москвы?
— Нужен ты Москве, как собаке пятая нога, — сказала
Наташа, зашторивая ванную. — А теперь уходите оба. От вас
дурной запах исходит. Ну, кому сказано?! Ой, вы, очи, очи
дивочи… — запела она каким-то легким прорвавшимся голосом.
Вскоре квартира опустела. Когда Наташа вышла из ванной
в теплом халате и в мягких тапочках на босу ногу, ножки повели ее на кухню, где стоял холодильник. Она тут же открыла
его, извлекла бутылку недопитого коньяка и бутылку непочатого шампанского.
— Я обязательно выступлю на заседании Верховной
Рады, — успокаивала она вслух сама себя, разбавляя коньяк
шампанским. Напиток приятно щекотал ей внутренности,
согревал кровь и какую-то легкую струю посылал в немного
воспаленный мозг. — Жизнь хороша. Несмотря ни на что.
Семейные неурядицы, неудачи в любви — все это пустяки
по сравнению со статусом депутата Верховной Рады. Я буду
держать речь… на всю страну. Если меня не все смотрели на
сцене, то на трибуне все увидят… не только в Украине, но и
в западных странах.
Наташа наполнила уже третий бокал и немного окосела. Ей
стало очень тепло, если не сказать жарко. Вдруг она почувствовала, что по обеим ее щекам текут теплые струйки. Теплый
дождик, дождик слез полился на обнаженные колени, а полы
халата раздвинулись так, что даже пупок сверкал.
— Му-у-у-у! — ревела она как белуга, сама не зная почему.
Она поднялась с места и снова побежала в ванную, достала
полотенце, осушила лицо. — Я обязательно выступлю с трибуны Верховной Рады… в пользу Писоевича. Он несчастный
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]