Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Оранжевая смута
.pdf
— Не совсем так, — возразил Петро Пердушенко. — Нам предстоит достойно провести выборную кампанию в конце декабря.
И провести эту кампанию так, чтоб комар носа не подточил.
— О, разумеется, — согласился Дьяволивский. — Я, как и
прошлый раз, на Львовщину не поеду, мне там делать нечего.
Мои земляки проголосуют правильно, даже за тех, кто в России на заработках, за инвалидов, за женщин, которые рожают
в этот день детей, за больных гриппом и тех, кто по пьянке сломал или вывихнул ногу. Вы меня пошлите в Донецк, в Луганск,
а то и в Харьков, я там наведу порядок.
— Мы туда уже направили десятки тысяч своих людей, —
сказал Бздюнченко, правая рука лидера нации.
— И все же… мне бы… как бы это сказать, — почесывая
ухо, мямлил Дьяволивский. — Видите, в чем дело, в прошлый раз хулиганы напали на меня и угрожали отрезать…
мое достоинство. Я мужественный человек, весь в отца, а
мой отец, родив меня, всю жизнь провел в сибирских лагерях, и все же, когда меня окружили со всех четырех сторон,
у меня коленки стали дрожать. И не потому, что я слабый
человек, нет, просто так, сами по себе начали трястись. И
вот тогда стал вопрос ребром: либо я, либо революция. Я,
конечно, выбрал революцию и уже стал читать молитву,
но вдруг послышался сигнал, а затем показалась машина с
работниками милиции. И бритоголовые разбежались, моя
жизнь была спасена. К чему я все это говорю? Да к тому, что,
может быть, для людей моего уровня следовало бы выделить
охрану, да и нам выделить по два пистолета.
— Трус, — произнесла Юлия убийственную фразу. — Да
знаете ли вы, что я, женщина, прорвалась в логово ОМОНа,
который в четыре шеренги выстроился перед администрацией
президента и был вооружен до зубов. Я этим красивым ребятам еще несколько роз подарила. Конечно, я ждала, что кто-то
из них подойдет и со спины обнимет за шею и начнет давить
до тех пор, пока не перекроет мне дыхание. Однако же ничего
подобного не произошло. Кстати, я заявляю о своей поездке в
Донецк. Вы знаете, что там меня больше всего ненавидят. Лютой ненавистью. И, тем не менее, я поеду. Прямо на митинг. И
выступлю у них на митинге. А если на митинг не пустят, выступлю на телевидении: есть у них такой канал, «Украина» называется. Мне никакой охраны не надо. Если со мной депутат
Турко-Чурко поедет.
301
Депутат Турко-Чурко, всегда клеившийся к Юлии, срочно
достал носовой платок и поднес его к носу. Он елозил в районе
ноздрей до тех пор, пока не чихнул, но добросовестно, аж подпрыгнул на месте.
Юлия посмотрела на него. Глаза ее хитро заблестели, а один
из них, уловив улыбающееся лицо Пердушенко, многозначительно моргнул.
— Не стоит рисковать своей жизнью ради этих бритоголовых, — произнес он, поглядывая на депутата Турко-Чурко. — Если что, я сам могу поехать, для меня это не составит
никакого труда.
— Я поеду, но только при условии, что вы не будете отправлять меня в Крым, — сказал Турко-Чурко. — В Крыму меня
принимают за русского. Они, проклятые, знают мою настоящую фамилию. В прошлую выборную кампанию, когда я был
в Симферополе, они мне задавали один и тот же вопрос: скажите, как вы из Турчанкина превратились в Турко-Чурко? Что
я мог сказать? Я сказал так, как есть: в украинском парламенте
негоже носить русскую фамилию. Есть у нас один Курвамазин
и хватит. И то, я ему давно предлагаю сменить фамилию или
урезать ее. Я подозреваю, что депутат Пердушенко вовсе не
Пердушенко, а Пердушенков. Вот какие дела, господа.
Депутаты все еще балагурили, шутили, над кем-то посмеивались. Но, как и всякому делу, этим забавам пришел конец.
Майкл Пробжезинский вместе с Бздюнченко ворвались в зал
заседаний и прямо заняли стол президиума.
— Виктор Писоевич занят, он на процедурах, — сказал
Бздюнченко, раскладывая бумаги. — Его жена Катрин прислала Майкла, который проведет сейчас инструктаж, как нам
вести себя на избирательных участках. Пожалуйста, Майкл.
— Ми надумаль, ми решиль, — произнес Майкл, а потом
перешел на более простой язык, когда сочетание английских
слов с русскими дают общую картину в той или иной области,
если слушатели специалисты в рассматриваемой области.
Вопрос шел о жульничестве на выборах, а слушатели были
отменные жулики в этом вопросе. Причем не надо считать, что
жулики это так уж и плохо, особенно если речь идет о захвате
власти и тем более таким, невиданным ранее путем — путем
мирной, нежной оранжевой революции, когда революционеры как бы упрашивают противную сторону: ну уйдите, пожалуйста, освободите нам место. Мы хотим тоже порулить.
302
— Согласно решению ЦИК на каждом избирательном участке будет один представитель то ли в качестве секретаря, то
ли в качестве председателя от нашего будущего президента и
один от Яндиковича, тоже претендующего на пост президента.
Кроме этого, вокруг избирательных участков должны находиться наши ребята в оранжевых куртках, в крайнем случае в
оранжевых шарфах. У каждого нашего представителя должно
быть достаточное количество денег для подкупа избирателей,
а также спиртного, особенно в сельской местности, где мужик
за стакан водки родину продаст, не то что голос отдаст за нашего президента. В ход должно пойти все: лесть, уговоры, угрозы, подкуп, запугивание, обещания, прием в Евросоюз, где
люди купаются в роскоши, и все, что только пригодится для
нашей окончательной победы. А вот еще: никакие протоколы не подписывайте на избирательных участках. Сторонники
Яндиковича будут их составлять для того, чтоб подать потом
в Верховный суд. А это лишние расходы. Мы судьям и так уж
дали возможность обогатиться. Мой отец Збигнев говорит, что
двадцать три миллиона — это слишком. Можно было обойтись
и пятью миллионами. Кто предложил такую сумму?
— Я предложил, — сказал Курвамазин, вставая с места.
— Они что, запросили такую сумму или вы им сами предложили?
— Ммм, так сложилась ситуация. Я боялся, что если назову
маленькую сумму, то главный судья Казя Казимирович скажет: подумаем. А это значит — будем думать в течение… года. А
когда я пообещал пятнадцать миллионов только ему одному, у
него аж пот на лбу выскочил и он тут же пожаловался на слух и
трижды попросил, чтоб я повторил названную цифру. Согласно статье номер… конституции, они не должны просить у нас
денег, чтоб решить в нашу пользу жалобу Яндиковича, я в этом
уверен. Это говорю я, Курвамазин, который на сегодняшний
день выступил в парламенте уже 1999 раз.
— Хорошо. Еще вопросы будут?
— Несомненно, что в восточных областях постараются доставить всех инвалидов и больных, а также женщин на сносях
на избирательные участки своим транспортом. Что делать?
— Надо, чтоб этот транспорт не работал. Водитель может
лыка не вязать, колесо может быть проткнуто ножом или другим острым предметом, дорога повреждена. А что касается
сельской местности, там никакого транспорта нет. Делайте все
303
возможное и невозможное, чтоб старики не приняли участие в
голосовании. Кроме того, ваши так называемые бритоголовые
мальчики страдают хорошим качеством и грех было бы им не
воспользоваться: они любят горячительное. Ну и заливайте им
глотки до потери пульса. Есть еще вопросы?
— Господин Пробжезинский, откуда вы так хорошо знаете
традиции славян? — расхохотался Пердушенко.
— Я потомок славян, хоть и родился в Америке. Мой отец
чистокровный поляк. А поляки не очень-то симпатизируют
русским, вы, должно быть, это хорошо знаете.
— Конечно, — сказала Юлия, — русские освобождали Украину от польского рабства, вы и украинцев не жаловали, не
так ли?
— Госпожа Болтушенко, давайте не будем. Кто старое
вспомнит, тому глаз вон. Кажется, такая поговорка в России и
на Украине. И поставим на этом точку. Если ко мне нет больше вопросов, я отправляюсь к президенту. Гуд бай!
23
В штаб Виктора Яндиковича позвонил опытный человек и,
не называя своей фамилии, сказал:
— Что же вы наделали? Мне трудно согласиться с тем, что
среди ваших единомышленников в Верховной Раде нет умных
людей, которые могли бы разгадать хитрый ход своего оппонента. И, тем не менее, вы поддались этому обману, попались,
так сказать, на дешевую удочку.
— Что такое, в чем дело, где мы могли ошибиться?
— Вы проголосовали за политические реформы в пакете, то
есть в целом, в котором речь шла, в завуалированной форме,
правда, о лишении голосов около семи миллионов избирателей, в основном людей старшего поколения. А это же ваш
электорат, ваши избиратели.
— Да? Разве? А почему? Постойте, постойте, я, кажется,
начинаю соображать. О Господи, да это действительно так.
Где же был наш Гивриш, наш Кановалюк, Шафрич, они что,
думали тем местом, на которое садятся, или головой все же?
И что теперь делать? Подскажите, ради Бога, история вас не
забудет.
— Утопающий за соломинку хватается, и, как ни странно,
такой способ выплыть может быть кстати. Обращайтесь в суд.
304
— Какой суд? Суд Вопиющенко купил за тридцать миллионов долларов. Там одни иуды — христопродавцы. Обращаться в суд — бесполезная затея.
— В Конституционный суд. Там одни старики, они на вашей стороне, их еще никто не подкупил. Они, бедные, сидят
без дела и невероятно скучают. Дайте им работу. Денег у вас,
правда, нет, но по торту каждому подарить можете, не так
ли?
— Да, мы не так богаты, как оранжевые. Нам помочь некому. Вся надежда была на Россию, но, похоже, у России своих
проблем хоть отбавляй. А за спиной Вопиющенко Америка, он
ее зять. Американка Катрин уже заказала наряды в Париже.
Она уже супруга президента, несмотря на то, что у так называемого президента не хватает двух миллионов голосов…
— Вы могли обойтись и без помощи России, у вас своих
бизнесменов полно. А среди этих бизнесменов полно русских
ребят; почему они вам не помогают? Объясните, что когда
придет к власти Вопиющенко, им несладко придется.
— Они тогда начнут размахивать руками и говорить примерно так: а где же вы были раньше, почему не пришли и не
сказали? Ну да Бог с ними. Значит, нам в Конституционный
суд? Гм, от имени избирательного штаба, что ли?
— От имени депутатов. Не затягивайте только. — И неизвестное лицо повесило трубку.
Такое заявление в Конституционный суд было подано после десятого декабря за подписью около пятидесяти депутатов
Верховной Рады.
Старушка Владислава Кирилловна долго крутила заявление, написанное на трех листах с многочисленными подписями, и, наконец, сказала:
— Приходите на следующей неделе, мы немного разгрузимся от всяких дел и тогда начнем балакать. Тут, видите,
целая гора заявлений и жалоб от граждан и организаций по
всякому поводу и без повода, как, скажем, это: экскаватор
рыл котлован и повредил водопроводную трубу, граждане
остались без воды. Вот они решили, куда бы вы думали обратиться? В Конституционный суд. Или еще. Женщина пишет: «Пымала мужа с другой бабой, вынесите, пожалуйста,
решение отрезать ему яйца». Так и написано: яйца. А что касаемо вашего заявления, в нем, конечно, затронута судьба
страны, но давайте… повременим. Страна никуда не денет-
305
ся, и ее судьба не минует ее. Что ей предназначено свыше, то
и сбудется. Короче, не гоните лошадей.
Депутат Гивриш достал свое депутатское удостоверение и
ткнул в нос старушке. Старуха вздрогнула и спросила:
— Так вы оттуда?! Ну и каша же у вас там! Я смотрю, как вы
деретесь, и смеюсь до упаду. Кажется, вы ничем не отличаетесь
от той бабы, которая просит Конституционный суд отрезать ее
мужу яйца. Честное слово. Это же стыд и срам. Я бы, будь моя
воля, взяла метелку и метелкой по кумполу. Каждого, невзирая
на звания. Правда, некоторые мне нравятся. Вот Синоненко,
Шафрич, Каноненко, Гаврош…
— Гивриш, а не Гаврош, — вот я перед вами.
— Рази? О, тогда давайте вашу жалобу, я на днях, через недельку-другую, передам председателю Конституционного суда.
— Это надо сделать сегодня же, немедленно, дорога каждая
минута, — сказал депутат Гивриш.
— Сегодня? Да вы что, как это можно сегодня, если у председателя насморк? Он хоть и председатель, а в то же время он
еще и… человек, правда, очень сильная натура: даже с насморком подписывает решение Конституционного суда. Правда, в
последнее время у нас никаких решений не было. Вот если бы
Кучуму свергли раньше времени, мы бы это так не оставили.
Наш председатель с Кучумой — друзья, кумовья.
— Я сейчас наберу его номер, — сказал Тарас Черновол и
достал мобильный телефон.
Заявление о грубом нарушении конституционных прав
граждан пожилого возраста, которые лишались возможности
принимать участие в голосовании за того или иного кандидата в президенты, было принято к производству, но изучалось
до самого того дня, когда проходили выборы. Подслеповатые
старики спорили о том, что не там поставлена запятая, что
не так составлено предложение, что подавшие иск безусловно правы и надо выносить справедливое решение, но как бы
не напортить при этом, а проще говоря, как поступить, чтоб
получилось: и нашим, и вашим.
Председатель Конституционного суда, будучи очень осторожным человеком, очень боязливым, стал связываться
с судьями других стран и просил их дать ему совет. Надо отдать должное, никто из судей западного мира не сказал, что
Верховная Рада приняла конституционное решение. Такое
в западном мире просто невозможно, равно как невозможно
306
доказать, что белое это вовсе не белое, а черное. Председатель
Конституционного суда Польши посоветовал вынести окончательное решение, справедливое с юридической и человеческой точки зрения, за день до голосования. В этих условиях
получится и нашим, и вашим.
Председатель Конституционного суда от души поблагодарил коллегу, тут же собрал судейский кворум и высказал свое
мнение по поводу решения Верховной Рады:
— Я пришел к выводу, что это незаконно. Никто не имеет
права лишить голоса кого бы то ни было. У нас даже заключенные принимают участие в голосовании. Прошли те времена,
когда зэки были лишены права голоса.
— Так их никто не лишает, — заявила судья Мотылица. —
Сократилось только количество бюллетеней голосования на
дому. Я считаю, что это правильно.
— Ексакустодиана Елизаровна, представьте: вы передвигаетесь при помощи палочки, и для того, чтобы добраться
до избирательного участка, вам придется потратить двенадцать часов, а то и все шестнадцать. Пойдете вы голосовать?
Да ни за что в жизни. Или вам нужно поехать еще дальше, в
районный центр, например, к нотариусу заверить документ.
Да на кой вам это нужно? Да вы лучше отдадите последнее
яйцо от старой курицы тому, за кого хотели бы отдать свой
последний голос, чем топать в такую даль. А как вернуться
обратно?
— Тут вам и свобода: хочу — пойду, не хочу — останусь
дома.
— Все так. Но Вопиющенко все равно победит. Деньги —
это сила, а у него много денег, за его спиной богатая Америка.
Это не то что Россия, — выразил мнение судья Винтовка-Патрон. — Как мы потом будем жить: Вопиющенко мстительный
и злопамятный человек. Надо сделать как-то так, чтоб и овцы
были целы, и волки сыты.
Председатель склонил голову на согнутую кисть руки, потом поднялся с кресла и начал прохаживаться по залу, заложив
руки за спину. Все члены Конституционного суда знали, что
Андрей Петрович в этой позе принимает очень ответственное,
судьбоносное решение для украинского государства, и добросовестно молчали.
Сделав несколько разворотов из конца в конец, он вдруг
произнес:
307
— Мы можем вынести решение за день до голосования. Наше
решение не может быть воплощено в жизнь: слишком мало времени для этого. Ну, может быть, в Киеве и других крупных городах старики и больные смогут воспользоваться, а что касается периферии, этой тьмутаракани, то об этом не может быть и
речи. Вот и получится: и нашим, и вашим. Какая сторона тогда
сможет нас обвинить, скажите? А никакая! Вперед!
Вместо ответа судьи захлопали в ладоши: председатель оправдал их надежды.
Так оно и вышло. Многие избирательные участки получили
это решение к вечеру, за десять часов до начала голосования, и
уже решительно ничего не могли сделать. Но большинство избирательных участков на местах вообще ничего не получило.
Утка была запущена, но эта утка тут же была похоронена, хоть
и никто не мог бы сказать, что она не была запущена.
Приняв такое решение единогласно, Конституционный
суд тут же направил свое решение в ЦИК. Оно попало в руки
председателю ЦИК Ярославу Дунькодовичу. Прочитав текст,
Дунькодович кисло улыбнулся и произнес: сумасшедшие.
Нормальные люди такое решение принять не могут.
— Передайте это в областные штабы, — сказал он секретарю, швырнув текст телеграммы на стол.
В областных штабах это известие было встречено в штыки.
А что касается Галичины, то там сделали вид, что такого решения Конституционного суда вообще не существовало, а если и
было, то это всего лишь досадная ошибка, не более того.
И все же народ узнал. Гораздо раньше начальников. Телевизор есть в каждой семье.
Особый интерес к слабому ветерку справедливости проявили граждане старшего поколения, в подавляющем большинстве своем прикованные если не к постели, то к дому, которые
забыли дорогу в райцентр или даже в соседнее село на рынок.
По многим причинам: по состоянию здоровья, из-за боязни
покинуть дом, из-за отсутствия транспорта и… такого пустяка, нигде никем не зафиксированного, как неуважения к старшим. Войдете вы в автобус, опираясь на палочку, часто и тяжело дышите, будто только что взобрались на вершину горы, но
вам никто не уступит сидячего места: все сидячие места заняты молодыми людьми, парнями, девушками, которые хохочут,
балагурят, поглядывают вокруг себя, но ничего не видят. А еще
сидят те, кто целуется взасос друг с дружкой: они вам никогда
308
не уступят место. Вот и приходится стоять, опираясь одной рукой на палочку, а другой — держась за поручень.
— Придут с открепительным талоном, и я смогу проголосовать, а за кого я проголосую, это уж мое дело, — хвастается
старушка Люба, которой скоро восемьдесят и видит она на
один глаз, но голова у нее ничем не забита, все еще хорошо
варит. — Я уже никому не нужная, всем надоела и сама себе
надоела, а тут на тебе: государство нуждается в моем голосе,
значит, не так уж плохи наши стариковские дела. Пойду доложу соседке Эллине, у ее телевизер давно не работает.
Эллина Воронкова, моложе Любы Лопатиной на целых
пятнадцать лет, осталась одна и не отличалась крепким здоровьем. По немощи и по способности передвигаться она давно
обогнала Любу и внешне выглядела, как узник Освенцима.
Два важных органа в утробе требовали замены, как стартер для
запуска мотора. Это печень и почки. И жила-то Эллина на козьем молоке и на относительно свежем воздухе.
— Эллина, пусти, чтой-то ты все запираешь дверь на щеколду: не боись, никто тебя не украдет, — сказала Люба, стуча
костылем в полотно двери.
Эллина обрадовалась живому человеку, бросилась в сени, и в
это время у нее голова так закружилась, аж в глазах потемнело.
— Погоди маненько, счас нащупаю щеколду, — с усилием
произнесла она и открыла дверь.
— Ой, что ты такая бледная? Тебе плохо?
— Мне уже всегда плохо. С чем пришла?
— Мы голосовать будем. Есть решение суда, всем старикам
разрешается принять участие в голосовании. Ты за кого будешь?
— За Яндиковича.
— И я за Яндиковича, он хороший мужик, простой такой и
добрый.
24
У Юлии Феликсовны, хрупкой женщины невысокого роста, было двадцать депутатов, входивших в ее фракцию, хотя
она мечтала иметь все четыреста пятьдесят. Она сразу ввела
жесткую дисциплину. Депутаты подчинялись ей, как послушные дети строгому воспитателю.
Депутатам, входившим в ее фракцию, нравилось то, что
Юлия отличная политическая авантюристка, готовая на все
309
что угодно ради захвата власти. Именно она была сторонницей крайних мер: всех восточных перевешать, оппозицию ликвидировать, у богатых все отобрать, перераспределить между
приближенными и войти в Евросоюз во что бы то ни стало,
даже без приглашения. Юлия — это был некий железный Феликс в юбке.
Потеряв всякую надежду стать президентом, она сосредоточилась на должности премьер-министра, но и тут маятник
стал колебаться между нею и Пердушенко. Как можно было
свалить соперника? Был только единственный путь — повышение собственного рейтинга.
Однажды, когда Виктора Писоевича нигде не было, даже
на майдан он не явился, хоть и обещал, Юлия неожиданно возникла перед одурманенной, ревущей толпой в белой
одежде и произнесла краткую зажигательную речь. Толпа
выла, аплодировала, топала ногами, выкрикивала лозунги,
один из которых прозвучал так: Юля — наш президент. Это
ударило в голову Юлии, она вздрогнула и залилась слезами.
То были слезы радости. Неужели? А что? Почему бы нет?
Писоевич отравлен, его песенка спета, он никогда не сможет толково руководить государством, во всяком случае так,
как это могла бы делать она, Юля. Кто носил розы и букеты
гвоздик вооруженной до зубов охране президента Кучумы?
Она носила, и ее даже пропускали на территорию запретной
зоны, ее, а не Писоевича. Сердце колотилось так, что еще немного и она грохнулась бы в ревущую толпу. Дабы избежать
подобного казуса, она покинула трибуну и ревущую толпу,
села в автомобиль. Направление было одно — дом Виктора
Писоевича. Надо посмотреть на его противную рожу, спросить, как он себя чувствует.
В двухэтажном особняке за городом ярко горел свет во всех
комнатах второго этажа, а на первом только одна лампочка,
освещающая дежурного. Юлия хорошо знала этот дом: он
строился еще тогда, когда Виктор Писоевич был премьером,
а она его замом… практически на ее деньги. Тогда она мечтала
о том, что они после отделки дома поселятся там вместе: она
разведется со своим мужем, а он оставит свою супругу. Но вышло иначе: в их судьбу вмешалась американка Катрин. Она
оказалась сильнее и перспективнее.
Юлия без сопровождения вышла из машины, захлопнула
дверцу и направилась к входной двери. Но дежурный ми-
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]