Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Методология исследования политических идеологий. Учебное пособие

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

07.09.2026

Размер:

1 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 56 / 166 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 > Следующая >>>

2.3. Неомарксистский концепт идеологии в философии К. Корша, Д. Лукача и А. Грамши

Д. Лукач: концепт идеологии как «овеществленного сознания»

Идеология была, без преувеличения, одной из ключевых тем всего

творчества Д. Лукача. По справедливому замечанию российского философа А. Н. Дмитриева, в основе обращения Лукача к марксизму лежало как раз то, что он «нашел в нем не только чистую методологию, но и идеологическое выражение самого характера современной ему эпохи» [Дмитриев 2004, с. 93].

Неомарксизм Лукача связывают с наиболее известной его работой

«История и классовое сознание» (1923) [Лукач 2017]. А самым оригинальным моментом неортодоксально-марксистского концепта идеологии, развитого в этой книге, является понятие «овеществления» (Verdingli- chung), в котором марксовский концепт товарного фетишизма переплетается с веберовскими понятиями калькуляции, рациональности и бюрократии. Главная цель марксистской философии состоит, по Лукачу, в том, чтобы «понять сущность идеологического феномена овеществления» [Там же, с. 183].

Принципиальный для современной идеологической сферы характер фе-

номена овеществления венгерский философ связывает с тем, что товарная форма превратилась ныне в «действительно господствующую форму всего общества», в «универсальную категорию всего общественного бытия» [Там же, с. 174], а знакомая по «Капиталу» Маркса проблема товарного фетишизма – в «специфическую проблему нашей эпохи, проблему современного капитализма» [Там же, с. 172]. Суть же капиталистической товарной формы заключается в том, что «отношения между лицами приобретают характер вещности [Dinghaftigkeit] и тем самым “призрачную предметностьˮ, которая в своей строгой, с виду вполне замкнутой и рациональной, автономной закономерности скрывает всякий след ее истинной сущности, т. е. межчеловеческих отношений» [Там же, с. 171–172]. В основе овеществления человеческих отношений лежит, по словам Лукача, специфика «абстрактного труда», его превращение в частичный, специализированный труд, лишенный индивидуальных, качественных характеристик, т. е. капиталистически рационализированный труд.

В трактовке рационализированного труда как труда абстрактного вен-

герский философ в значительной мере подражает своему учителю Веберу,

Глава 2. Классические подходы к изучению политических идеологий

считая главным в таком труде его настроенность на калькулируемость всех органически-иррациональных, природных характеристик предметов общественного производства, на редукцию «качества» к «количеству» [Лукач 2017, с. 258]. Полная включенность рабочего в такое производство приводит к тому, что он не выступает более как субъект труда, но «оказывается в нем лишь механической частью, присоединяемой к механической системе, которую он застает уже в готовом и совершенно независимом от него виде и законам которой он лишь вынужден безвольно подчиняться» [Там же, с. 177]. Это положение рабочего в процессе труда придает его деятельности специфический вид «контемплятивного поведения», когда его личность «превращается в бездеятельную созерцательницу того, что происходит с ее собственным наличным бытием в качестве изолированной частицы, включенной в чуждую ей систему» [Там же, с. 178].

Но суть дела не только в абстрактном труде как таковом; центральная роль «идеологического феномена овеществления» объясняется в «Истории...» тем, что техническая основа упомянутой редукции качества к количеству как характеристике современного труда тоже является идеологической по своей природе – вопреки претензиям на объективную истину со стороны стоящего за техникой естествознания. И здесь Лукач мыслит не совсем для марксиста ортодоксально, а, скорее, в духе современной ему критики западного рационализма. Он ставит под сомнение истинностные претензии эксперимента и математики как основ современной науки, обвиняя их в том, что они-то и есть корень контемплятивности как эффекта рационализированного труда.

В современной науке утрачиваются, по Лукачу, два фундаментальных момента: целостность и бытие ее предмета. Целостность своего предмета наука утрачивает в силу прогрессирующей специализации, отвечающей специализации современного труда. Но «чем дальше развивается современная наука, – пишет венгерский философ, – чем больше методической ясности обретает она относительно себя самой, тем решительнее должна она отворачиваться от бытийных проблем своей области и все решительнее должна исключать их из разработанной ею сферы познаваемого» [Там же, с. 193]. Универсальная математизация (калькуляция) как инструмент господства над действительностью и иллюзорность этого «господства», выражающаяся в созерцательной самоустраненности человека от объекта его

2.3. Неомарксистский концепт идеологии в философии К. Корша, Д. Лукача и А. Грамши

«порабощения», – таковы основные черты характеризуемого Лукачем «идеологического феномена овеществления».

Забывая об истинной тотальности и бытии своего предмета, современ-

ная наука, по мысли Лукача, оперирует их эрзацами: «понятиями» и «фактами». В отношении научных понятий он замечает вслед за немецким социологом Фердинандом Тённисом, что те ведут себя подобно товарам на рынке (глубокая идея, еще не до конца осмысленная в современной философии!), а любое базовое (максимально абстрактное) понятие, которое уже не служит именем для чего-либо действительного, подобно деньгам [Лукач 2017, с. 220]. С другой стороны, в фактах, также выступающих для науки всеобщим заменителем и эквивалентом бытия и целостности предмета, исчезает даже намек на человеческую деятельность. В них «отчужденная от человека, застывшая и превращенная в непроницаемую вещь сущность капиталистического развития кристаллизуется в форме, которая делает это окостенение и отчуждение самым очевидным и несомненным основанием действительности и миропонимания» [Там же, с. 276].

Сходное положение вещей Лукач фиксирует не только в науке и фило-

софии, но также в политике, а именно в сектантских движениях евангельско-христианского (протестантского) типа. Отмечая «непреодолимую двойственность и бессвязное смешение эмпиризма и утопизма в идеологии этих сект» [Там же, с. 285], Лукач совершенно в духе М. Вебера подчеркивает, что «именно революционная религиозность сектантов дала идеологические основы чистейшим формам капитализма (Англия, Америка)», что упомянутая двойственность их воззрений «действительно соответствует фундаментальной идеологической структуре капитализма» [Там же, с. 284].

Таким образом, благодаря концепту овеществления феномен идеологии приобретает у Лукача тотальный характер. Современный человек сталкивается с идеологий не только в школе, церкви или газете; идеология окружает его как банальный, обыденный факт повседневной жизни в системе капиталистического производства. И когда, пишет венгерский марксист, все человеческие отношения оказываются низведенными на уровень естественных закономерностей как калькулируемого предмета для естественных наук, философского рационализма, юридической практики, государственной бюрократии и т. д., тогда «современный человек, непосредственно отталкивающийся от готовых идеологических форм, глубоко влияющих

Глава 2. Классические подходы к изучению политических идеологий

на все его духовное развитие, склонен думать, что описанное выше воззрение означает простое применение естественно-научного образования понятий к обществу» [Лукач 2017, с. 220]. Тем самым процесс капиталистического труда и жизненный процесс в буржуазном обществе в целом оказываются в анализе Лукача фабрикой по производству и потреблению материализованных идеологических фикций, проектом человека в виде жутковатой экзистенциальной машины, изначально и во всех своих деталях функционирующей по идеологической матрице капитала.

Однако Лукач не ограничивается лишь пессимистическими констатациями трагедии культуры в условиях капиталистического овеществления, но рисует картину освободительной миссии «классового сознания» пролетариата. И хотя обоснование этой миссии во многом опирается у Лукача на гегелевский принцип тождества мысли и бытия, субстанции и субъекта, в самом понятии классового сознания марксистский концепт идеологии оригинальным образом переплетается в «Истории...» с веберовскими идеями.

Д. Лукач: идеология как «самосознание класса»

Классовое сознание – это, по Лукачу, не сумма или усредненная величина того, что отдельные индивидуумы, образующие классы, думают или воспринимают. Собственно классовым сознанием венгерский марксист называет «рационально уместную реакцию, которая... приписывается определенному типичному положению человека в производственном процессе» [Там же, с. 139]. В связи с этим он проводит параллели между Марксовым выражением «характерной экономической маски»2 и веберовскими «идеальными типами». При этом Лукача не удовлетворяет простота тезиса о том, что классовое сознание с необходимостью является сознанием идеологическим, а потому ложным. Он релятивирует и дифференцирует это положение, ставя вопрос о том, «насколько данный класс (“сознательноˮ или “бессознательноˮ, с “ложнымˮ или “истиннымˮ сознанием) реализует действия, возложенные на него историей» [Там же, с. 142]. Другими словами,

«Лица существуют здесь одно для другого лишь как представители товаров,

т. е. как товаровладельцы. В ходе исследования мы вообще увидим, что характерные экономические маски лиц – это только олицетворение экономических отношений, в качестве носителей которых эти лица противостоят друг другу». См.: [Маркс 1960, с. 95].

2.3. Неомарксистский концепт идеологии в философии К. Корша, Д. Лукача и А. Грамши

абсолютно ложным никакое идеологическое сознание, по Лукачу, быть не может. Существуют такие объективные социальные отношения, которые даже ограниченные своим классовым положением индивиды не могут не замечать, просто вынуждены принимать к сведению. Однако сознавать эти объективные отношения они могут по-разному, причем не только в силу индивидуальных различий, но также из-за различия классов между собой. Так, в отличие от других классов, положение буржуазии в капиталистическом производственном процессе скорее способствует, чем препятствует возникновению у нее классового сознания [Лукач 2017, с. 150]. Очевидно, делает вывод Лукач, что «разные случаи “ложногоˮ сознания различаются между собой в отношении структуры и качества, и это оказывает решающее воздействие на общественные действия классов» [Там же, с. 143].

Второй важный вывод из относительности тезиса о ложности идеологи-

ческого сознания заключается для венгерского философа в необходимости различать фактическое (реально-психологическое) и вмененное сознание класса, из чего вытекает необходимость систематической типологии возможных идеологических позиций внутри сознания одного класса. По Лукачу, между сознанием, которое классы фактически имеют как сознание их положения, и сознанием, которое они могли бы иметь согласно своему классовому статусу, т. е. их вмененным сознанием, существует дистанция, преодолеть которую класс может только в случае успешной работы соответствующих партий и вождей [Там же, с. 431]. Эти последние должны сформировать такое сознание у рабочих, потому что без их просветительско-идеологических усилий само по себе оно не возникнет. Но пропагандистские усилия никогда бы не увенчались успехом, не будь объективной возможности такого успеха, заданного положением класса в производственной структуре данного общества. Поэтому под вмененным классовым сознанием Лукач одновременно понимает не любое сознание, внушенное партией классу (необязательно только рабочим), но то, что соответствует объективному экономическому положению данного класса и является для него реально достижимым. Вмененное сознание – это «додумывание до конца интересов класса» [Там же, с. 141].

Однако отсюда не следует, что любое объективное (вмененное) созна-

ние тождественно для Лукача объективному научному пониманию обще-

Глава 2. Классические подходы к изучению политических идеологий

ства на основе исторического материализма. За исключением пролетариата, вмененное сознание других классов остается сугубо идеологическим, а потому ложным сознанием. Правда, классовое сознание пролетариата венгерский философ тоже называет идеологией, но особого рода. Дело в том, что вместе с капитализмом и созданием чисто экономически структурированного общества классовое сознание, по Лукачу, вступило в стадию, когда оно может стать не ложным, но истинным сознанием общества, и эта объективная возможность истинного классового сознания реализуется во «вмененном» сознании пролетариата.

Для Лукача буржуазная идеология пребывает в структурном, нарастающем кризисе, вызванном неустранимой противоположностью между капиталистическим индивидом и «естественно-необходимым», неподвластным его сознанию, экономическим процессом. Внутри самого буржуазного сознания это рождает дуализм между буржуазной идеологией как сознательной попыткой фальсифицировать реальное положение дел в обществе, а с другой – «бесплодный и безысходный цинизм» [Лукач 2017, с. 157] как защиту чисто эгоистических интересов, без всяких теоретических претензий. Буржуазная идеология, по Лукачу, в тенденции становится все более лживой, вульгарной и агрессивной. И в этом своем качестве она контрастирует с пролетарской идеологией.

Лукач, таким образом, реабилитирует идеологический статус классового сознания пролетариата, причем не только его стихийного, но и вмененного классового сознания. Однако это – как мы видели в случае аналогичной позиции Карла Корша в его «Марксизме и философии» – рождает концептуальную проблему. Ведь для классиков марксизма любое идеологическое сознание является принципиально иллюзорным (и в этом смысле ложным) отражением действительности, и так понятой идеологии они противопоставляют свою «коммунистическую» позицию. Коммунизм же для них – не «истинная идеология», а противоположность любой идеологии. Напротив, неомарксистский концепт идеологии у Лукача и Корша допускает «идеологическую почву исторического материализма» [Там же], а сам исторический материализм выступает «идеологическим выражением освобождающегося пролетарского класса» [Там же, с. 336].

Причем Лукач не только реабилитирует, но и существенно мистифицирует концепт идеологии, приписывая пролетарской идеологии поистине

2.3. Неомарксистский концепт идеологии в философии К. Корша, Д. Лукача и А. Грамши

чудесные свойства, якобы вытекающие из «объективного» положения рабочего класса в капиталистическом обществе. «Если в классовом сознании буржуазии, – пишет венгерский марксист, – даже правильные утверждения об отдельных фактах или моментах развития обнаруживали в отношении к общественному целому ограниченность буржуазного сознания, т. е. раскрывались как “ложноеˮ сознание, то в случае пролетариата даже его “ложное сознаниеˮ, его реальные заблуждения, содержат в себе интенцию к верному» [Лукач 2017, с. 162]. И чем больше нарастает идеологический кризис буржуазии, тем явственнее становится мессианская функция так понятого пролетарского классового сознания: «…если момент перехода в “царство свободыˮ объективно дан, то это выражается именно в том, что слепые силы и в самом деле слепо, с постоянно растущей и как будто непреодолимой силой толкают человечество к пропасти, и только сознательная воля пролетариата может спасти людей от катастрофы» [Там же, с. 159]. Как позднее замечал сам Лукач, «претворение “вмененногоˮ сознания в революционную практику казалось здесь, объективно говоря, истинным чудом» [Там же, с. 62]. Однако в этом мистицизме надо видеть и вполне здравую идею, ставшую потом одной из центральных в грамшианской концепции гегемонии: никакой класс не может стать политически господствующим, если его власть не будет выражать интересы общества в целом и на этой основе быть легитимной в идеологическом и культурном плане.

Из тотальности идеологического феномена капиталистического овеществления вытекает исключительная важность идеологического вопроса для политики коммунистов. Как и позднее А. Грамши в его концепции «гегемонии», Лукач в «Истории...» подчеркивает важность идеологии в качестве средства легитимации политической власти любого класса, включая и советский режим. «Как и всякий правопорядок, – пишет венгерский коммунист, – правопорядок советского правительства основывается на массовом признании. Он должен признаваться в качестве легального столь широкими слоями населения, чтобы быть вынужденным только в отдельных случаях применять насилие» [Там же, с. 343]. И хотя в работах Лукача марксистский концепт политики приобретает явно утопическую форму, этот утопизм, как верно замечает Рюдигер Даннеман, немецкий исследователь творчества Лукача, вполне мог бы взять на себя

Глава 2. Классические подходы к изучению политических идеологий

идеологическую функцию легитимации советского режима. «Однако уже в своем понимании ленинской модели коммунистической партии теорема овеществления занимает у Лукача столь важное место, что его утопия была обречена на несовместимость со сталинистской мутацией марксизма»

[Dannemann 1997, S. 65].

Лукач был убежден, что идеологическая легитимация новой коммуни-

стической власти не рождается автоматически из идеологического кризиса буржуазии, тем более что и сам пролетариат находится в идеологическом кризисе из-за оппортунистической политики рабочих партий и профсоюзов [Лукач 2017, с. 383–384]. В этой связи автор «Истории...» намечает путь в сторону грамшианского концепта «позиционной классовой войны», развивая идею маневренности пролетарской политики, отличную от банального оппортунизма правых рабочих партий. Победоносный пролетариат не должен, по словам Лукача, ни в экономике, ни в идеологической сфере определять заранее и догматически свою политику. Напротив, он «должен свободно маневрировать в зависимости от перегруппировки классов, от возможности и необходимости привлечь на сторону диктатуры пролетариата определенные слои трудящихся или, по крайней мере, нейтрализовать их по отношению к ней» [Там же, с. 367].

В целом для Лукача характерно неприятие типичного для многих

«ортодоксальных марксистов» механическо-догматического толкования связи между экономическим базисом и идеологической надстройкой общества. Лукач также движется в сторону концепта «исторического блока» А. Грамши, замечая, что идеология есть «не просто следствие экономической структуры общества, но одновременно предпосылка его спокойного функционирования» [Там же, с. 338–339]. Революция в способе производства, убежден венгерский философ, не ведет автоматически к социальной революции. Без «реформы сознания», т. е. идеологического переворота, даже при всех революционных потрясениях в экономике и политике, собственно революционного процесса быть не может [Там же, с. 337]. Эта идея «идеологической эмансипации» как условия более справедливого и свободного общества, эмансипации, которую нельзя разменять ни на какие экономические и политические реформы, получает позднее плодотворное развитие во всей традиции левой западной мысли, но прежде всего – в «философии практики» Антонио Грамши.

2.3. Неомарксистский концепт идеологии в философии К. Корша, Д. Лукача и А. Грамши

А. Грамши: идеология в контексте «философии практики»

Концепцию идеологии Антонио Грамши интерпретировать непросто ввиду ее фрагментарной структуры. Итальянский мыслитель большую часть своей творческой жизни провел в фашистских застенках, где он, вопреки болезням и лишениям, сумел создать не просто «эмбрион с неясными очертаниями» [Kolakowski 1981, S. 243], но мощное ядро вполне четкой и оригинальной концепции, научная и политическая значимость которой очевидна и сегодня. Эта концепция, правда, создавалась в режиме жесткой тюремной цензуры, поэтому в «Тюремных тетрадях», где она содержится, Грамши вынужден был перефразировать многие базовые термины своей концепции. Прежде всего, он маскирует термины «марксизм», «марксистская философия», «исторический материализм», заменяя их выражением «философия практики». Позднее данное выражение стало использоваться для обозначения всей грамшианской версии марксизма.

По мнению немецкого исследователя Аннегрет Крамер [Kramer 1975, S. 65], чтобы получить общее представление о философской концепции А. Грамши, следует учитывать критику Грамши в адрес идеалистической (Б. Кроче) и механицистской (Н. Бухарин) версий ревизии классического марксизма. По словам Грамши, «в философии практики бытие не может быть оторвано от мышления, человек от природы, деятельность от материи, субъект от объекта, и если мы их разъединим, то впадем в какуюнибудь из форм религии или в бессмысленную абстракцию» [Грамши 1991, с. 81]. Эта позиция Грамши довольно близка трактовке «философско-диалектической практики» в «Истории и классовом сознании» Д. Лукача. Правда, позиция Лукача отдает дань философскому идеализму, акцентируя гегелевский принцип «тождественного субъекта-объекта» истории; к тому же Лукач отрицает диалектику природы, с чем Грамши был не согласен.

Хотя Лукача и Грамши сближает отрицание вульгарного экономического детерминизма в трактовке идеологии, все же, по мнению бельгийского политического философа Шанталь Муфф, слабый момент лукачевского концепта идеологии заключается в отождествлении идеологии с классовым сознанием [Mouffe 1979, p. 177]. Сходным образом, аргентинский философ

Глава 2. Классические подходы к изучению политических идеологий

и политолог Эрнесто Лакло, соавтор Ш. Муфф по их классической работе «Гегемония и социалистическая стратегия» [Laclau, Mouffe 1985], считает наиболее значительным вкладом Грамши в развитие марксистской концепции идеологии тезис о том, что идеология не отождествляется с классовым сознанием. Хотя классы присутствуют в надстройке, в какой мере они постулируют там свои идеологии, все же идеологии сами по себе нельзя редуцировать к классам [Laclau 1977, p. 161].

В отличие от «классового сознания» Лукача, которое мистически творит

новую историческую реальность благодаря своей интенции к верному, Грамши понимает процесс исторического творчества гораздо более реалистично. Соответственно, для него недостаточно вменить пролетариату сознание его исторической миссии, но необходимо организовать политическую практику так, чтобы обеспечить пролетарскому классу культурноидеологическую гегемонию. Это задает у Грамши существенно более позитивное и сложное, чем у Лукача, понятие идеологии вообще и пролетарской идеологии в частности. Чтобы делать историю, пролетариату и коммунистам необходимо вмешиваться в реальную политику, но чтобы это вмешательство было действительно революционизирующим, оно должно быть обеспечено идеологически. Ведь идеологии, по Грамши, «служат той почвой, на которой люди движутся, осознают свои собственные позиции, борются и т. д.» [Грамши 1991, с. 75].

Впрочем, вывод о том, что Грамши придает меньшее, чем Лукач, зна-

чение классовому подходу к идеологии и надстройке, не вполне корректен. Надо, помимо прочего, иметь в виду, что упомянутое перефразирование Грамши (в условиях цензуры) ряда ключевых марксистских терминов (а к ним относится и «социальная группа» вместо «класса») может создавать у читателя «Тюремных тетрадей» несколько искаженное восприятие его реальной позиции [Грецкий 1991, с. 66]. Есть как минимум два момента, которые здесь требуется прояснить: во-первых, присущее философии практики общее понимание идеологии и, во-вторых, идеологический статус самой философии практики.

Идеология для Грамши, как и для Лукача, есть не просто ложное, но –

из-за влияния на сознание человека товарного обмена – с необходимостью ложное сознание. Это значит, что идеологическая надстройка должна пониматься не как видимость, а как реальный феномен.

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 56 / 166 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]