Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Методология исследования политических идеологий. Учебное пособие
.pdf
3.1. Концепт идеологии в трудах теоретиков Франкфуртской школы
91
ческим интенциям книги Д. Лукача «Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества», которая была написана в конце 1930-х гг., но
опубликована уже после войны.
Вопреки либеральным обвинениям в адрес гегелевской системы в под-
готовке фашистской идеологии, Маркузе пишет о том, что социальнополитическая теория, ответственная за развитие авторитарных режимов
Италии и Германии, скорее противоположна, чем родственна гегельянству.
Гегель остается в рамках характерной для политической философии Нового времени дихотомии государства и общества. И ее «национал-социализм
заменил триадой государства, политического движения (партии) и народа
(Volk). Государство никоим образом не является высшей политической реальностью в этой триаде: оно определяется и вытесняется “движениемˮ
и его вождями» [Фромм 2016, с. 517]. Маркузе справедливо указывает на
то, что консервативные элементы гегелевской политической философии
дополняются острой критикой представителей органической теории происхождения государства, по духу близкой фашистским теориям.
Но Маркузе не только защищает Гегеля от нападок либеральных крити-
ков, но и переходит в атаку, обвиняя их самих в родстве с фашизмом.
«Идеологические корни авторитаризма, – утверждает немецкий философ, –
уходят в почву “резкой неприязниˮ к Гегелю, которая именует себя “позитивной философиейˮ» [Там же, с. 524]. Маркузе во многом предвосхищает
центральную идею теоретиков Франкфуртской школы, развернутую в их
послевоенных работах, включая книги самого Маркузе: псевдорационализм
позитивистской фетишизации фактов и откровенный иррационализм философии жизни суть аспекты одного и того же события – саморазрушения
Разума. Эта чисто философская перспектива существенно релятивировала
особенности фашистской идеологии и практики; для Маркузе и «система
либерализма начала превращаться в тоталитарную систему» [Там же, с. 490].
Неприязнь к Гегелю выступает в книге Маркузе достаточным основа-
нием для отождествления позитивизма с философией жизни в качестве
«идеологических корней авторитаризма» [Там же, с. 524]. Этот методологический шаг отчасти тоже был оправдан пропагандистскими соображениями в борьбе с нацистской идеологией, но в научном плане он так же спорен, как и отождествление нацизма с протестантизмом в вышеназванной
книге Фромма.
Глава 3. Современные подходы к исследованию политических идеологий
92
«Диалектика просвещения» М. Хоркхаймера и Т. Адорно:
идеологическая рациональность как цивилизационный проект
Упомянутые книги Э. Фромма и Г. Маркузе, при всей важности в них
темы идеологии, в целом несли на себе отпечаток пропагандистских задач, что несколько снижало их научный уровень. В отличие от них, «Диалектика Просвещения» М. Хоркхаймера и Т. Адорно, завершенная в 1944 г.,
но опубликованная в 1947 г., стала программным сочинением Франкфуртской школы, представившим концепт идеологии, который во многих аспектах остается актуальным до сих пор. Тема идеологии занимает в этом
сочинении одно из ключевых мест, причем не только потому, что работа
написана в марксистской традиции, где критике идеологического (фетишистского) сознания традиционно придается большое значение; сверх того, в ней обнаруживается очень много из идей «Истории и классового сознания» Д. Лукача, вплоть до знаменитого концепта «овеществления»
(Verdinglichung), с которым венгерский философ напрямую связывал идеологию «новейшего капитализма».
Однако авторы «Диалектики Просвещения» вписывают свой концепт
идеологии в несколько иную, чем у Лукача, социальную онтологию, где
центральное место занимает не товарное капиталистическое производство, пусть и понятое отчасти на веберовский манер, но феномен «Просвещения». Для Хоркхаймера и Адорно это не только известный период
Нового времени, в основном относящийся к XVIII столетию; это – громадный цивилизационный проект, который начинается с греческой мифологии и продолжается вплоть до современного (позднего) капитализма.
Немецкие философы отвергают Просвещение, поскольку оно есть «принцип, разрушающий рациональность, оно “тоталитарноˮ»; более того,
«Просвещение тоталитарнее любой другой системы» [Horkheimer, Adorno
1969, S. 12, 31].
Но радикальная критика этого проекта в «Диалектике Просвещения»
ни в коем случае не означает, что авторы книги трактуют себя как «враги Просвещения» из лона ницшевско-шопенгауэровской «философии
жизни». Напротив, они исходят из того, что «свобода в обществе неотделима от просвещающего мышления», а «подлинной задачей духа является отрицание овеществления (Verdinglichung)» [Ibid., S. 3–5]. Одна-
3.1. Концепт идеологии в трудах теоретиков Франкфуртской школы
93
ко конкретная форма рациональности, принявшая форму цивилизации
Просвещения, есть, по убеждению Хоркхаймера и Адорно, саморазрушительный проект: стартуя от мифологии, он в мифологию же и о бращается. Прогресс (начиная с Античности) европейского рационализма
оказывается в конечном счете абсурдным опытом, и ситуация позднего
капитализма квалифицируется авторами как регрессия Просвещения
к идеологии. Одновременно это и колоссальная историческая ирония
над человеком как родовым субъектом: высшая точка его господства
над природой оборачивается его порабощением слепыми природными
силами.
Основная черта Просвещения – это статус знания как власти над миром
и другими людьми. «Просвещение относится к вещам как диктатор к людям. А он знает их лишь в той мере, в какой он может ими манипулировать» [Horkheimer, Adorno 1969, S. 15]. Главным инструментом такого
«овладения» миром выступает для Просвещения логическая абстракция
и тавтология. В результате такого познания «фактическое всегда оказывается правым, познание ограничивается лишь его повторением, мысль делает себя простой тавтологией» [Ibid., S. 33]. Уже мифология запустила
в действие бесконечный процесс Просвещения, поскольку она отображала
в своих фигурах господство над миром как истину существующего. С другой стороны, «мир как гигантское аналитическое суждение, единственное,
что еще остается ото всех грез науки, есть явление того же пошиба, что
и космический миф, связывавший смену весны и осени с похищением
Персефоны» [Ibid., S. 43].
В науке абстракция как инструмент «тоталитарной» мысли Просвещения осуществляется как власть математического метода, в результате
чего мышление и мир как таковые отождествляются с математически
мыслимым миром. Авторы в этой связи сочувственно цитируют тезис
позднего Гуссерля о том, что кризис европейских наук начинается с Галилея, превратившего природу в математическое многообразие. Соответственно, все научно познаваемое изначально предполагает его исчисляемость (калькулируемость), подводимость под «тоталитарный принцип
тождества» (тавтологию). Совершенно в духе «Истории и классового сознания» Адорно и Хоркхаймер утверждают, что математически просвещенное научное мышление «овеществляется в самодеятельно протекаю-
Глава 3. Современные подходы к исследованию политических идеологий
94
щем, автоматическом процессе, берущем пример с машины» [Horkheimer,
Adorno 1969, S. 32]. Сведение мышления к математическому аппарату, под-
черкивается в «Диалектике Просвещения», кажется триумфом субъективной рациональности, но это подчинение всего сущего логическому
формализму покупается ценой добровольного подчинения разума непосредственно данному, фактическому. Оно оказывается истиной в последней инстанции, а познание ограничивается лишь его повторением,
что делает мысль тавтологией. Но тем самым Просвещение отбрасывается к мифологии и магии. Сам «математический способ поведения становится как бы ритуалом мысли», а «математическая формула есть сознательно используемая регрессия, чем уже был и магический обряд»
[Ibid., S. 32, 90]. Такой вывод авторам несложно сделать, учитывая их
определение науки как «повторения, сведенного к наблюдаемой регулярности, сохраняющегося в стереотипах» [Ibid., S. 190].
Еще ярче овеществленная машинерия математизированной науки, об-
ращающаяся ренессансом мифологии, проявляет себя в капиталистической
индустрии. «Устранение мышления из логики ратифицирует в лекционном
зале то, что является овеществлением человека на фабрике и в бюро» [Ibid.,
S. 37], – отмечают авторы «Диалектики Просвещения». Впрочем, их не
следует стилизовать под этаких луддитов от философии, призывающих отвергнуть капитализм ради сельских пастушков. Они тоже видят, что «рост
экономической продуктивности создает условия для более справедливого
мира». Но они замечают и обратную сторону этого процесса: «Отдельный
человек перед лицом экономических сил полностью аннулируется», а «бессилие и управляемость масс возрастает пропорционально количеству
предоставляемых им благ» [Ibid., S. 5]. Таким образом, люди оплачивают
увеличение их власти отчуждением (Entfremdung) от объектов своего
властвования.
Буржуазное общество разворачивает в мощную тотальность тот принцип эквивалента (тавтологии), который проявил себя впервые в мифологии:
оно делает разноименное сравнимым, в какой мере оно редуцирует его
к абстрактным величинам. Хотя «с распространением буржуазной товарной экономики темный горизонт мифа просветляется солнцем калькулирующего разума», однако под его «стальными лучами вызревают семена
3.1. Концепт идеологии в трудах теоретиков Франкфуртской школы
95
нового варварства» [Horkheimer, Adorno 1969, S. 38]. На уровне капиталистической индустрии «просвещенный» человек окружен невиданным многообразием феноменов, но обречен лишь на мультиплицирование общего
эффекта Просвещения: видеть во всем одну и ту же абстракцию своего
стремления к власти над миром.
Как и Лукач, авторы «Диалектики Просвещения» трактуют веберовское понятие рациональности как слепок овеществленной буржуазной реальности и в этом смысле отмечают его иррациональность (некритичность,
идеологичность). Но для Хоркхаймера и Адорно (в отличие от Лукача) рациональность есть прежде всего не экономический, а цивилизационноантропологический принцип, как и у самого Вебера, только с противоположным знаком. Если рациональность трактуется автором «Протестантской
этики и духа капитализма» как специфическая черта цивилизационного превосходства Запада над всем миром, то в «Диалектике Просвещения» рациональность маркирует исторический крах Просвещения как европейского
цивилизационного проекта.
В целом расширение концепта рациональности (по сравнению с Вебером и Лукачем) предполагает в «Диалектике Просвещения» перенос акцента с рациональности как средства извлечения прибыли на рациональность
как проявление власти. Это облегчает широкую трактовку рациональности
как общей черты Просвещения: мифы, нашедшие отражение в античной
драме, уже стояли, по словам Хоркхаймера и Адорно, под знаком той самой дисциплины и власти, которую Бэкон провозгласил в качестве цели.
Поскольку властные устремления современного рационализма уже не связываются в «Диалектике Просвещения», как у Лукача, главным образом
с капитализмом, это открывает Хоркхаймеру и Адорно возможность интерпретации «тоталитарного капитализма» в духе квазиницшеанской «воли
к власти». Само расширение смысла Просвещения до мифологической эпохи не могло бы состояться в «Диалектике Просвещения» без серьезного
идейного «займа» от «философии жизни». В этом смысле характерно, что,
трактуя гомеровские сочинения как «свидетельства сплетенности воедино
просвещения и мифа», именно философу Ницше Хоркхаймер и Адорно
ставят в заслугу осознание «буржуазно-просветительского элемента» этих
сочинений.
Глава 3. Современные подходы к исследованию политических идеологий
96
Разумеется, авторы «Диалектики Просвещения» не являются ницшеанцами по самоназванию; изначально их позиция есть принцип Разума и Духа, и с этой позиции они критикуют «тоталитарность» европейского Просвещения как принципа, разрушающего рациональность. Но социальная
реальность, которая, по словам Хоркхаймера и Адорно, одновременно
и опровергает Ницше, и удостоверяет его правоту, описывается в их книге
очень абстрактным понятием «рациональность», которое по сути совпадает
в этой книге с понятиями «овладение» и «насилие», «буржуазность» и «отчуждение» (овеществление). И тогда квазиницшеанская «воля к власти оказывается содержательным определением того, что Вебер описывал как
“формальнуюˮ рациональность» [Давыдов 1977, с. 79].
Но более высокую, чем у Вебера, рациональность, Лукач и авторы
«Диалектики Просвещения» понимают по-разному. У венгерского марксиста это историческая логика, ведущая к диктатуре пролетариата и коммунизму из противоречий капитализма, а в книге немецких философов – это
антитеза Просвещению как таковому, в виде образа подлинного человеческого существования в единстве с природой, свободного развертывания телесно-природной человеческой сущности. В первом случае – это прежде
всего историческая практика класса, во втором – психоантропологический
проект, круто замешанный на фрейдовском психоанализе. Из-за этого
смысл понятия «рациональность», знакомый по «Истории и классовому сознанию», начинает в «Диалектике Просвещения» двоиться и вообще размываться, получая дополнительные коннотации, идущие от Ницше и Фрейда. Так, термин «рационализация», помимо веберовских смыслов, одновременно трактуется авторами книги в психоаналитическом ключе как
рационализация репрессированных влечений. В этом смысле утверждается,
что «магически коллективная интерпретация жертвы, которая совершенно
отрицает ее рациональность, есть ее рационализация» [Horkheimer, Adorno
1969, S. 59]. Идеология позднекапиталистического общества тем самым
приобретает в книге Хоркхаймера и Адорно вид душевного заболевания,
коллективного безумия, массовой паранойи. И все это – не метафоры,
а фрейдомарксистские концепты: «диалектика» феномена Просвещения
«объективно превращается в безумие», выступающее «одновременно как
политическая реальность» [Ibid., S. 204].
3.1. Концепт идеологии в трудах теоретиков Франкфуртской школы
97
«Индустрия культуры» как тотальность идеологии
Позднее образ капиталистического общества в терминах «диалектики
Просвещения» получает развитие в работе Т. Адорно «Философия новой
музыки» (1949) как понятие «организованного общества». Под ним подразумевается высшая стадия развертывания буржуазной рационализации,
оборачивающейся тотальным отчуждением человека в виде господства над
ним результатов его собственной деятельности в виде слепых естественных
сил. В некоторых своих моментах понятие организованного общества перекликается с идеями, развитыми позднее Г. Маркузе в книге «Одномерный человек» (1964): в частности, с признанием того, что современное общество еще и потому «организовано», что оно исключает возможность революционного протеста, выраженного в политических реалиях данного
общества. И главная причина этого – идеологическая: мощная индустрия
культуры оккупирует мозги инертной массы ее потребителей, атомизирует
их в призрачных мирках «мыльных опер», заставляя их тем самым работать
на «тоталитарный принцип тождества» и отвлекая от поиска социальных
альтернатив. «Причем едва ли не самая важная роль в этом – “тотальномˮ –
процессе духовного порабощения человека отводится искусству, превращаемому тем самым в ложное сознание, в “идеологиюˮ в том смысле, в каком Маркс и Энгельс употребляли это понятие в “Немецкой идеологииˮ»
[Давыдов 1977, с. 110].
Именно феномену «культуриндустрии» и посвящена та часть «Диалектики Просвещения», в которой раскрывается специфика современных
идеологических феноменов. Оговоримся, что во многом и здесь авторы
упомянутой книги идут вслед за «Историей и классовым сознанием», где –
как отмечалось выше – идеологическим является не просто сознание, но
материализованный (овеществленный) мир капитализма, построенного на
базе рационализации. У Лукача речь идет об «идеологическом феномене
овеществления», который ведет к забыванию истинной тотальности и бытия предмета современной философии и науки. Аналогичная точка зрения
развернута в «Диалектике Просвещения» при рассмотрении феномена
«культуриндустрии». Для авторов этой книги человеческая духовность
овеществляется, т. е. затвердевает в культуртовар и выдается на руки как
предмет потребления. И для них «новая идеология делает своим предметом
Глава 3. Современные подходы к исследованию политических идеологий
98
мир как таковой. Она использует культ фактов, ограничиваясь при этом
возведением дурного бытия в царство фактов посредством максимально
точного изображения этого бытия. Путем такого перенесения бытие само
становится суррогатом смысла и правоты» [Horkheimer, Adorno 1969,
S. 156–157].
Для Хоркхаймера и Адорно феномен «индустрии культуры» выступает
в контексте их социальной онтологии как чистая идеология. По своему содержанию эта идеология заключается в фетишизации существующего и той
власти, которая контролирует технику изготовления и распространения сообщений. Идеология состоит уже в самой этой технике, обусловливающей
калькулированное воздействие на массовую аудиторию. Чуть позже канадский медиафилософ Маршалл Маклюэн выскажет свою знаменитую формулу «medium is message» (коммуникативное средство и есть сообщение»).
Но авторы «Диалектики Просвещения» выражают даже более глубокую
мысль: идеология есть сообщение в качестве коммуникативного средства,
т. е. функционирует как сообщение уже в той мере, в какой передается через медийный канал, и в этом смысле сама есть medium, причем вездесущее. Адорно и Хоркхаймер отмечают в этой связи роль радио, благодаря
которому «тот гигантский факт, что речь проникает повсюду, заменяет ее
содержание» [Ibid., S. 168].
Таким образом, к специфике современного (в эпоху позднего капита-
лизма) образа идеологии относится ее растворение в коммуникативной
технике, где ей не надо уже маскироваться под искусство, чтобы проникнуть в сознание публики. Техника культуриндустрии стала феноменом серийного производства, из-за чего в жертву была принесена специфика художественного произведения искусства в отличие от «логики социальной
системы» [Ibid., S. 129].
В систему культуриндустрии авторы «Диалектики Просвещения»
включали прежде всего такие медиа, как кино, радио, джаз и иллюстрированные журналы. Телевидение они не включали лишь потому, что
оно только появилось, но его исключительную роль как идеологического коммуникативного немецкие философы уже отметили: «телевидение
несет с собой радикальное объединение материалов» [Ibid., S. 132]. И как
раз в этом объединении бессвязных элементов культуры, искусства и развлекательных практик посредством подчинения единой цели Адорно
3.1. Концепт идеологии в трудах теоретиков Франкфуртской школы
99
и Хоркхаймер видят новизну современного модуса идеологии: ему удается гораздо действеннее доказать свое могущество посредством «техники
навязываемого всевластия стереотипов», чем посредством «прокисших
идеологий», выраженных в старой теоретической или художественной
форме [Horkheimer, Adorno 1969, S. 170]. В эпоху массовой культуры эти
формы становятся избыточными для идеологических целей уже в силу содержащихся в них элементов творческой новизны. Новизна же культуриндустрии состоит в исключении новизны: «машина вращается на одном и том же месте» [Ibid., S. 142].
Устаревание прежнего модуса трансляции идеологических смыслов через художественные произведения, теории и связанные с ними публичные
дебаты означает также общее снижение когнитивного уровня аудитории,
которая потребляет культурно-идеологический продукт. Этот уровень редуцируется к развлечению и связанному с ним чувству удовлетворенности.
Последнее становится основной когнитивной базой идеологического консенсуса в обществе по принципу «быть удовлетворенным значит быть согласным». Адорно и Хоркхаймер называют культуриндустрию «предприятием по производству развлечений». В этой связи они высказывают свой
знаменитый тезис, позднее популяризированный в трудах Г. Маркузе:
«Развлечение есть удлинение труда в условиях позднего капитализма»
[Ibid., S. 144–145, 153].
Эта ситуация влечет за собой и изменение роли языка в трансляции
идеологии: из простого средства выражения идеологических смыслов он
превращается в их продуцента, что схоже с упомянутой выше сентенцией
«medium is message». Идеалы идеологии потребляются теперь, в основном,
посредством коммерческой и социальной рекламы-пропаганды. ее техника
как бы встраивается в «стиль» культуриндустрии. «Тем самым превращаемая в нечто смутно необязательное идеология, тем не менее, не становится
ни менее прозрачной, ни более расслабленной. Как раз ее неопределенность, почти что сциентистская нерасположенность иметь дело с чем-либо,
что не поддается верификации, функционирует тут в качестве инструмента
утверждения господства. Она превращается в настойчивое и планомерное
оглашение существующего порядка вещей» [Ibid., S. 155–156].
Реклама служит как бы семиотической материализацией идеологии,
которая в виде сплошного дискурсивно-медийного покрывала не просто за-
Глава 3. Современные подходы к исследованию политических идеологий
100
слоняет реальность, но рисует ее образ в виде «чистого изображения общественной власти». все остальное – это беспрестанное и простое повторение
этого образа. В этом повторении авторы «Диалектики Просвещения»
усматривают «тоталитарность» идеологии, реализованной в культуриндустрии. Такая идеология «расщепляется на фотографирование тупого бытия
и на голую ложь о его смысле – ложь, которая не высказывается, а внушается и вдалбливается в голову. Для демонстрации своей божественности
действительность все больше лишь цинично повторяется. Такое фотологическое доказательство не является, правда, убедительным, зато оно подавляет. Кто еще сомневается относительно власти монотонии, тот просто
глупец» [Horkheimer, Adorno 1969, S. 156].
Тоталитарность идеологии культуриндустрии выражается, таким обра-
зом, в монотонии, порождаемой рекламным языком, и эта монотония действует на человека с принудительностью архаического ритуала. «Существование в эпоху позднего капитализма, – метко замечают авторы «Диалектики
Просвещения», – есть продолжительный обряд инициации. Каждый должен
показать, что он всецело отождествляется с властью, от которой получает
подзатыльники» [Ibid., S. 162]. все это означает, что модус идеологии как
эффекта коммерческого языка вообще не предполагает реальный выбор
гражданами какой-то идеологии. Во-первых, не из чего выбирать: различия между идеологическими формообразованиями ничтожны, их многообразие мнимое, скрывающее общую самотождественность власти. Вовторых, теперь не идеологию выбирают, а выбирает сама идеология, точнее,
она тихой сапой подчиняет сознание массы, развлекаемой культуриндустрией. И в этом тоже выражается специфическая тоталитарность идеологии культурной индустрии.
Таким образом, тотальность и тоталитарность идеологии в эпоху позд-
него капитализма выражается прежде всего не в какой-то доктрине и системе концептов (как это еще было в случае нацизма), но в самом коммуникативном средстве и сообразном с ним типе когниции. Для этого типа
характерно мышление, которое «становится астматическим, ограничивается схватыванием изолированных фактов. Мыслительные взаимосвязи отбрасываются как неудобное и бесполезное стремление. Момент развития
в мыслях, все генетическое и интенсивное в них, забывается и нивелируется до непосредственной современности, до экстенсивности. Жизненный
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]