Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Аксиологические категории национальной культурной традиции в русской словесности. Материалы Международного научного семинара
.pdf
Аксиологические категории в русской словесности
70
Список литературы
1. Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1981. Т. 6.
2. Берковский Н. Я. О «Повестях Белкина» // Н. Я. Берковский. О русской
литературе: Сб. статей. Л., 1985.
3. Бочаров С. Г. О смысле «Гробовщика» // С. Г. Бочаров. О художест-
венных мирах. М., 1985.
4. Бочаров С. Г. Пушкин и Белкин // С. Г. Бочаров. Поэтика Пушкина:
Очерки. М., 1974.
5. Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М., 1941.
6. Гершензон М. О. Мудрость Пушкина // М. О. Гершензон. Ключ веры.
Гольфстрем. Мудрость Пушкина. М., 2001.
7. Гиппиус В. В. Повести Белкина // В. В. Гиппиус. От Пушкина до Блока.
М.; Л., 1966.
8. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М.,
1955. Т. 1.
9. Дарвин М. Н., Тюпа В. И. Циклизация в творчестве Пушкина: Опыт
изучения поэтики конвергентного сознания. Новосибирск, 2001.
10. Есаулов И. А. Христианский реализм как художественный принцип
русской классики // Феномен русской духовности: словесность, история,
культура: Материалы Междунар. науч. конф. Калининград, 2007.
11. Захаров В. Н. Христианский реализм в русской литературе (постановка проблемы) // Евангельский текст в русской литературе XVIII—XX веков.
Петрозаводск, 2001. Вып. 3.
12. Купреянова Е. Н. А. С. Пушкин // История русской литературы: В 4 т.
Л., 1980—1983. Т. 2. От сентиментализма к романтизму и реализму.
13. Макогоненко Г. П. «Повести Белкина» // Г. П. Макогоненко. Творчество А. С. Пушкина в 30-е годы (1830—1833). Л., 1974.
14. Петрунина Н. Н. Проза Пушкина: (пути эволюции). Л., 1987.
15. Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1957. Т. 6.
16. Узин В. С. О Повестях Белкина: Из комментариев читателя. Пб., 1924.
17. Черняев Н. Критические статьи и заметки о Пушкине. Харьков, 1900.
18. Шмид В. Проза Пушкина в поэтическом прочтении: «Повести Белкина». СПб, 1996.
19. Эйхенбаум Б. Болдинские побасенки Пушкина // Б. Эйхенбаум. О литературе: Работы разных лет. М., 1987.
Н. П. Жилина
(Калининград)
ХАРАКТЕР КОНФЛИКТА В «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКЕ»
Н. П. Жилина
71
А. С. ПУШКИНА: АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
В отечественном литературоведении сложилась устойчивая традиция: определять художественный конфликт в «Капитанской дочке» как противоборство двух сил, двух миров, дворянского и крестьянского, у каждого из которых «есть своя, исторически и социально
обоснованная “правда”» [6, с. 216]. При таком подходе пришлось бы
признать, что вождь восставших крестьян Пугачев является в романе
главным идейным противником центрального героя, в то же время
поставив под сомнение положение Швабрина как сюжетного антагониста Гринева. Для того чтобы установить верность или ошибочность такого утверждения, необходимо рассмотреть жизненные позиции двух последних персонажей в аксиологическом аспекте.
Психологический портрет одного из центральных героев романа,
Алексея Ивановича Швабрина, создается Пушкиным исключительно
в черных тонах, при этом его сущность раскрывается перед читателем постепенно, по мере развития событий. Прежде чем он появится
как действующее лицо, читатель вместе с Гриневым узнает о нем из
рассказа Василисы Егоровны самое главное: он из гвардии переведен в Белогорскую крепость за «смертоубийство»: «Бог знает, какой
грех его попутал; он, изволишь видеть, поехал за город с одним поручиком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пырять; а
Алексей Иваныч и заколол поручика, да еще при двух свидетелях!»
[10, с. 418]. Изображение «романтического» события «взглядом простака» и, вследствие этого, его снижение и развенчание позволяет
обнаружить полное расхождение «нового» сознания (связанного, в
первую очередь, со столичной жизнью) и «старинной» традиции.
В Белогорской крепости, с самого первого знакомства с нею, обнаруживаются разные несовпадения, порождающие иногда комический
эффект: «ожидая увидеть грозные бастионы, башни и вал», въезжающий в нее Гринев находит лишь «деревушку, окруженную бревенчатым забором» [Там же, с. 417], гарнизон ее составляют «человек двадцать стареньких инвалидов» [Там же, с. 420], из которых даже не все
«знали, которая сторона правая, которая левая» [Там же, с. 425], а
«строгим командиром», комендантом крепости оказывается старик «в
колпаке и в китайчатом халате» [Там же, с. 420], находящийся в полном подчинении у своей жены. Один только Швабрин соответствует
представлениям о настоящем бравом офицере — защитнике государства: молод, хорошо образован, говорит по-французски, остроумен,
прекрасно владеет шпагой. Пришедший на следующее утро на квар-
Аксиологические категории в русской словесности
72
тиру к Гриневу, он с первых же фраз намечает четкую границу, отделяющую его от других обитателей Белогорской крепости: извиняясь
за свой неожиданный визит, Швабрин дает такое объяснение: «Вчера
узнал я о вашем приезде; желание увидеть наконец человеческое лицо
так овладело мною, что я не вытерпел» [Там же].
По первому впечатлению новый знакомый выглядел интересным
и приятным человеком: «Швабрин был очень не глуп. Разговор его
был остер и занимателен. Он с большой веселостью описал мне семейство коменданта, его общество и край, куда завела меня судьба.
Я смеялся от чистого сердца…» [Там же]. Но остроумие Швабрина,
показавшееся вначале Гриневу таким привлекательным, очень скоро
оборачивается злоречием, а затем переходит в обдуманную клевету
на семью Мироновых. Когда становится известна причина такого
поведения (некоторое время назад Швабрин сватался к Маше и получил отказ), обнаруживаются скрытые прежде стороны его натуры — мстительной и коварной, которые находят полное подтверждение в дальнейших событиях.
Низкие и подлые поступки Швабрина следуют один за другим. Во
время дуэли, нанеся Гриневу удар в момент, когда тот повернулся на
зов Савельича, и тяжело ранив его, Швабрин впоследствии показывает
все признаки раскаяния: придя к бывшему противнику, «он изъявил
глубокое сожаление о том, что случилось… признался, что был кругом виноват, и просил… забыть о прошедшем» [Там же, с. 439]. Однако в скором времени у читателя появляются серьезные основания заподозрить его в тайном доносе родителям Гринева о поединке — в результате чего отец запрещает Петру брак с Марьей Ивановной. Во
время нападения пугачевцев на крепость офицеры находятся на переднем крае — все, кроме Швабрина, который в это время исчезает из
поля зрения рассказчика. Но сразу же после взятия крепости мятежниками он оказывается среди них — «обстриженный в кружок и в казацком кафтане» [Там же, с. 465] — и использует свое положение, чтобы
окончательно уничтожить соперника. Низость Швабрина достигает
своего апогея после неудавшейся попытки принудить Машу силой к
брачному союзу с ним, когда он падает на колени перед разгневанным
Пугачевым. И, уже находясь под следствием за измену, он использует
клеветнический донос как оружие против Гринева.
Единственный поступок, не сообразующийся с общим поведением Швабрина, — это то, что «имя дочери белогорского коменданта
не было произнесено» им в следственной комиссии. Мотивы это го
остаются не раскрытыми и непонятн ыми для героя-повествова-
Н. П. Жилина
73
теля («оттого ли, что самолюбие его страдало при мысли о той,
которая отвергла его с презрением; оттого ли, что в сердце его
таилась искра того же чувства, которое и меня заставляло молчать» [Там же, с. 531]), но по мнению некоторых исследователей,
«только простодушие главного героя мешает догадаться, что Швабрин умалчивает на допросе о Марье Ивановне лишь потому, что боится ее свидетельства в пользу Гринева, а не потому, что хочет уберечь ее от неприятностей» [13, с. 473].
Структура образа Швабрина не может не вызывать некоторого
удивления. Достигнув ко времени написания «Капитанской дочки»
замечательной глубины и тонкости в раскрытии внутреннего мира
человека, Пушкин здесь как будто сознательно отказывается от этой
возможности: характер Швабрина лишен психологической сложности и упрощенно однопланов. В какой-то степени это может быть
объяснимо позицией героя-повествователя с его наивным сознанием
и ограниченным кругозором. (Именно «субъективностью повествователя» объясняет Г. П. Макогоненко «однозначность и однокрасочность изображения Швабрина» [7, с. 39].) Однако нет никаких сомнений в том, что при необходимости Пушкин сумел бы изыскать
возможности для изображения сложного внутреннего мира любого
персонажа, как это происходит, например, с Пугачевым.
Но и в поведении Швабрина можно увидеть некоторые странности
и противоречия. В частности, трудно представить, чтобы человек, связавший свою судьбу с военной службой и не раз подвергавший себя
смертельной опасности как дуэлянт, был настолько охвачен страхом,
чтобы, забыв о своем долге и присяге, перейти во вражеский лагерь.
Само же изображение событий заставляет предполагать, что Швабрина толкнула на это не минутная слабость, не эмоциональный срыв, а
какие-то иные, более глубокие причины. Сюжетный рисунок Швабрина создан таким образом, что в его поступках, взятых в целом, отчетливо просматривается определенная система ценностей. Высокомерие Швабрина, его презрение к окружающим (промелькнувшее в
первом же разговоре с Гриневым) отражают его представления о собственной исключительности, его претензии на избранность. Не простив Маше ее отказа, не смирившись с тем, что ему предпочли другого, он весь отдается чувству мести и в стремлении удовлетворить свои
амбиции использует любые средства.
Этическая позиция Швабрина напрямую связана с его атеистическими взглядами и материалистической аксиологией: при отсутствии
представлений о бессмертии души, осознавая, что бытие человека ог-
Аксиологические категории в русской словесности
74
раничивается лишь его земным существованием, трудно представить
себе ценности, стоящие выше самой жизни. Переход Швабрина к мятежникам (как, впрочем, и все предыдущие его поступки) вызван полным отсутствием устойчивых нравственных принципов и идеалов, ради которых стоило бы пожертвовать собственной жизнью.
В лице Швабрина перед читателем предстает человек Нового
времени, в сознании которого теоцентрическая, христоцентрическая картина мира заменяется не просто антропоцентрической, но
эгоцентрической. Он сам для себя высшая ценность и мерило всего,
поэтому для достижения своих целей готов прибегнуть к любым
средствам. Абсолютная свобода, стремление к которой является доминантной чертой такого секуляризованного сознания, — это свобода от незыблемого нравственного закона, свобода вседозволенности:
предельно гипертрофированная личность, при отсутствии Бога ощутившая себя центром мироздания, сама для себя воплощает Высший
суд. В этом главная причина того, что этот герой «отвергает саму
возможность раскаяться. <…> Поэтому не просто бесчестен и погибелен путь Швабрина, но и весь образ его у Пушкина носит отпечаток своеобразной инфернальности, самоубийственного отказа от путей истины и добра» [3, с. 35—36]. В противоположность романтическим героям-бунтарям образ Швабрина лишен ореола высоты и
загадочности: их философское «двоемирие», глубокий психологический разлад заменяются у него проявлениями болезненного самолюбия, а от их демонизма у него остается лишь «адская усмешка».
Показательна ошибка, допускаемая порой при характеристике
этого персонажа и содержащаяся в утверждении, что Швабрин «пренебрегает человеческими нормами», отсюда «”злоба”, “бесстыдство”, клевета и предательство. И как следствие — перерождение в
“гнусного злодея”» [4, с. 255]. В действительности этот пушкинский
герой пренебрегает нормами христианской нравственности (которые, впрочем, не случайно воспринимаются нерелигиозными людьми как общечеловеческие), и все низкие качества его характера являются прямым следствием его безбожия. В художественном мире
«Капитанской дочки» Швабрин — единственный персонаж, в полной мере исповедующий принципы своеволия и вседозволенности, и
именно поэтому он является носителем абсолютного зла.
Образом Швабрина Пушкин декларирует чрезвычайно важную
мысль: ни «хорошее» происхождение, ни образованность, ни развитый интеллект не могут сами по себе предотвратить морального па-
Н. П. Жилина
75
дения человека, если он отвергает Бога (= высший нравственный закон), отказывается от совести как от стержневого качества личности,
и в конечном итоге ставит себя «по ту сторону добра и зла».
Роль Петра Гринева как центрального героя произведения некоторые исследователи ставили под сомнение, выдвигая на первый
план яркую и мощную фигуру Пугачева
1
. Тем самым совершенно игнорировались такие элементы художественной системы произведения, как эпиграф и заглавие, воплощающие в себе суть авторского
замысла. Планы и наброски 1830-х годов («Роман на Кавказских водах», «Русский Пелам»), как и сама творческая история «Капитанской дочки», неоспоримо свидетельствуют о том, насколько важными для Пушкина были поиски героя — молодого дворянина, при
любых обстоятельствах остающегося верным долгу чести. В «Капитанской дочке» это стало содержанием эпиграфа, ярко и отчетливо
выразившего эту мысль. По точному замечанию И. А. Есаулова, в
пушкинском произведении «понятие чести становится словно бы
атрибутом благодати, но не законнического “удовлетворения”, поскольку неотделимо от христианской совести. Эпиграф подчеркивает “сверхзаконный” шлейф значения слова “честь”»
2
[2, с. 59].
На фоне многочисленных романтических героев, с их предельно
усложненным внутренним миром, весьма обычный, ничем особенно
не примечательный Петруша Гринев (как и сама «капитанская дочка» Маша Миронова) казался критикам мало интересным и не заслуживающим внимания. Именно этим, скорее всего, объясняется
замечание В.Г Белинского, отметившего «ничтожный, бесцветный
характер героя повести и его возлюбленной Марьи Ивановны» [1, с. 490].
Представляется справедливым возражение Е. Н. Купреяновой:
«…так ли уж “бесцветен” Гринев? <…> И почему при всей его якобы бесцветности и посредственности Гринев наделен несомненным
душевным благородством, мужеством, прямотой и чистотой чувств,
в то время как перешедший на сторону Пугачева бывший гвардейский офицер Швабрин изображен негодяем, интриганом и насильником? Кроме того, Гринев — “недоросль”, 17-летний неопытный
юноша — подвергся тяжелому испытанию грозными историческими
событиями, участником которых он оказался, и с честью выдержал
1
В этом смысле показательно восприятие Марины Цветаевой, с детства счи-
тавшей, что настоящее название «Капитанской дочки» — «Вожатый», потому что истинным ее героем является Пугачев: «И сейчас вся “Капитанская
дочка” для меня есть то и называется — так» [12, с. 368].
2
Курсив автора.
Аксиологические категории в русской словесности
76
это испытание. Нельзя же всерьез полагать, что верность Гринева
своему дворянскому и воинскому долгу свидетельствует о его “посредственности”» [5, с. 309]. Следует при этом отметить, что изображение событий романа, данное через «призму» сознания Гринева,
нигде в произведении не оспаривается и не опровергается, что является показателем очень небольшой дистанции между автором и героем-повествователем. Закономерен вопрос: каковы причины выбора именно такого героя и в чем состоит его сущность?
В центр трагических событий гражданской войны Пушкин помещает молодого человека, отличающегося цельностью души, полным отсутствием психологической раздвоенности — качества, ставшего определяющим в человеке Нового времени. Это не условный
«положительный герой» классицизма, но и не мятущийся романтический персонаж, душа которого подвержена разрушительным страстям. Являясь молодым представителем «старинной традиции», Петр
Гринев соединяет в себе черты пушкинских «людей старого века», с
их представлениями о незыблемости нравственного закона, и богатый личностный потенциал человека Нового времени. Поэтому определение его как «наследника русского вольтерьянского рационализма» [6, с. 215] представляется совершенно безосновательным.
Удивительная цельность его натуры определяется тем, что доминантным в ней является детское начало, которое остается неизменным, несмотря на любые испытания. Открытость и доверчивость
Петруши Гринева объясняются не только его житейской неискушенностью в силу возраста — самой психологической основой его характера является простодушие: он не предполагает в людях тех качеств, которых нет в нем самом. Это не раз проявляется в его взаимоотношениях со Швабриным, вся степень низости которого так и
остается до конца непонятой им. Как и любой человек, он не свободен от страстей, но никогда не становится их безвольным рабом. По
качествам натуры ему не свойственно злопамятство: обладая чис-
тым сердцем и прямотой души, он легко прощает обидчика, не таит
в своей душе злости и обиды и сам готов просить прощения за свои
провинности. А будучи вновь обманутым, не впадает в состояние
разочарованности и не мучается жаждой мести.
В самых сложных обстоятельствах, в ситуациях, пограничных между жизнью и смертью (в степи во время метели, стоя под виселицей
в ожидании казни), он не думает о своем возможном спасении, а предается Высшей воле и, принося Богу «искреннее раскаяние во всех…
прегрешениях» [10, с. 465], молит Его о спасении своих близких. По
Н. П. Жилина
77
справедливому замечанию И.А. Есаулова, «молитва, как и благословение, возникает в тексте повести в самых кульминационных, решающих, пороговых ситуациях» [2, с. 54] и связана, прежде всего, именно
с личностью Петра Гринева. Жизненная позиция Гринева, все его поступки постоянно соотносятся с высшими этическими принципами —
именно этим объясняется тот парадокс, что даже «неправильное» с
точки зрения прямолинейно и узко понятой законности поведение
Петруши вознаграждается: ему даруется помощь свыше.
В душе этого пушкинского героя никогда не стираются нравственные ориентиры, с которыми он сверяет свои поступки, поэтому
людской суд не может заменить для него суда Божьего. Испытывая
мучения совести перед крепостным слугой за свои «проказы», он в
то же время не стыдится своего заключения в тюрьму, спокойно
ожидая будущего: «Совесть моя была чиста; я суда не боялся…» [10,
с. 526]. Находясь под следствием, в цепях, «в тесной и темной конурке, с одними голыми стенами и с окошечком, загороженным железною решеткою», он, однако, не теряет «ни бодрости, ни надежды» [Там же, с. 528]. Беззащитный перед людским судом, он не ищет
способа оправдаться и, зная, что на нем нет греха измены, с детским
спокойствием и безмятежностью вручает свою судьбу Отцу Небесному: «Я прибегнул к утешению всех скорбящих и, впервые вкусив
сладость молитвы, излиянной из чистого, но растерзанного сердца,
спокойно заснул, не заботясь о том, что со мною будет» [Там же].
Перед читателем предстает очень редкое в русской литературе явление: герой, которому совершенно не свойственны сомнения, душевные
терзания, поиски смысла жизни, внутренний мир которого в основе своей гармоничен и характеризуется поистине удивительным душевным
покоем. Детское начало, так ярко проявляющее себя в его натуре, заставляет вспомнить о евангельском «Будьте как дети…» (Мф. 18:3—4)
Как отметила Н. Н. Петрунина, «с конца 20-х гг. Пушкина все чаще
привлекает герой, который не дается готовым с первых же страниц, а
движется, эволюционирует, формируется в процессе своего участия в
исторической жизни. Таковы… Дубровский и Гринев» [8, с. 265]. Но
если судьбой Дубровского поставлен вопрос о возможности совмещения высоких и благородных целей с жестокостью и насилием, то всем
художественным строем «Капитанской дочки» на этот вопрос дан недвусмысленный ответ, получивший достаточную четкость и определенность и в калмыцкой сказке, и в хорошо известной пушкинской
формулировке: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный
и беспощадный!» [10, с. 524—525]. «Русский бунт, по Пушкину, ли-
Аксиологические категории в русской словесности
78
шен разумной цели, потому что несет только разрушительное, а не созидательное начало. И “бессмысленный” означает неразумный и даже
безумный, ведущий к хаосу и в никуда». [11, с. 123—124]. «Бессмысленность» русского бунта (направленного на воплощение, казалось
бы, высокой и благородной идеи социальной справедливости) — в абсолютной невозможности восстановить через него гармонию: как показывает Пушкин, насилие и жестокость способны породить только
зло. Вражда может быть снята лишь истинной любовью.
Заглавие пушкинского романа, являясь семантическим ядром всего
произведения, выводит на первый план фигуру главной героини. Связанный с ней сюжет чудесного спасения имеет сказочно-мифологическую основу, где функции «спасителя» и «погубителя» четко распределены — именно так это происходит и в пушкинском произведении.
Несомненна правота О. Я. Поволоцкой, увидевшей «смысл сюжетной
основы “Капитанской дочки”» «в таком построении всех перипетий
чудесного спасения Маши Мироновой, которое являет единую систему нравственных ценностей, свободно утверждаемую в действии
каждым героем романа. <…> За пределами единства национальной
жизни помещается только один герой — Швабрин. <…> Остальные
герои говорят на одном языке; хотя действие романа погружено в действительность кровавой братоубийственной войны, разделяется национальная жизнь не самым очевидным — сословным — противостоянием: мужики — дворяне, — а сложнее и глубже: сформировавшимся после реформ Петра противостоянием разных систем ценностей» [9, с. 169]. Поединок Гринева со Швабриным происходит на духовном, этическом уровне: их жизненные позиции антагонистически
противоположны по своим ценностным ориентациям — именно в
этом и состоит суть центрального конфликта пушкинского романа.
Список литературы
1. Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1981. Т. 6.
2. Есаулов И. А. Соборное начало в поэтике Пушкина («Капитанская доч-
ка») // И. А. Есаулов Категория соборности в русской литературе. Петрозаводск, 1995.
3. Катасонов В. Н. Хождение по водам (религиозно-нравственный смысл
«Капитанской дочки» А. С. Пушкина). Пермь, 1998.
4. Квашина Л. П. Мир и слово «Капитанской дочки» // Московский пуш-
кинист — III: Ежегодный сборник. М., 1996.
5. Купреянова Е. Н. Пушкин // История русской литературы: В 4 т. Л.,
1981. Т. 2: От сентиментализма к романтизму и реализму.
Н. П. Жилина
79
6. Лотман Ю. М. Идейная структура «Капитанской дочки» А. С. Пушки-
на // Ю. М. Лотман. Пушкин. СПб., 1995.
7. Макогоненко Г. П. «Капитанская дочка» А. С. Пушкина. Л., 1977.
8. Петрунина Н. Н. Проза Пушкина: пути эволюции. Л., 1987.
9. Поволоцкая О. Я. О смысле названия «Капитанская дочка» // Москов-
ский пушкинист — VI: Ежегодный сборник. М., 1999.
10. Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1957. Т. 6.
11. Сквозников В. Д. Пушкин. Историческая мысль поэта. М., 1998.
12. Цветаева М. И. Пушкин и Пугачев // М. И. Цветаева. Сочинения:
В 2 т. М., 1980. Т. 2. Проза.
13. Энциклопедия литературных героев: Русская литература XVII — пер-
вой половины XIX века. М., 1997.
Д. А. Кунильский
(Петрозаводск)
ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
ГЛАЗАМИ СЕМЬИ АКСАКОВЫХ
Связь между Аксаковыми и Пушкиным не столь очевидна, как,
например, между Аксаковыми и Гоголем. Из всей большой семьи
знал Пушкина, вероятно, только Сергей Тимофеевич, да и тот не был
особенно близок к литераторам так называемого «пушкинского» круга. Его сыновья тем более росли в другое время, когда начало складываться критическое отношение к Пушкину. Но эти факты составляют лишь верхний пласт, под которым скрываются другие, образующие определенную систему развития русской словесности.
С. Т. Аксаков был хорошим знакомым М. П. Погодина — издателя «Московского вестника», где публиковал свои произведения
Пушкин. Участие в одном журнале способствовало их знакомству.
Возмущенный нападками на Пушкина в печати, Аксаков в 1830 году
высказал свое мнение в «Письме к издателю “Московского вестника”». Обозначу ключевые моменты статьи. Автор подчеркивает свое
уважительное отношение к поэту, но в то же время отмечает «преувеличенные, безусловные и даже смешные похвалы ему в “Сыне
отечества”, в “Северной пчеле” и особенно в “Московском телеграфе”» [1, c. 363]. Названные журналы, с точки зрения критика, не
предлагали всестороннего разбора пушкинских произведений, а просто возвеличивали Пушкина и даже ставили его наравне с Байроном,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]