Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Аксиологические категории национальной культурной традиции в русской словесности. Материалы Международного научного семинара
.pdf
Аксиологические категории в русской словесности
120
ла» [3, с. 102—103]. Так с образом главной героини изначально связываются категории жизни, обновления, лада (т. е. цельности, гар-
моничности) и силы: «Мы-то с Максимом всегда оживаем, когда она
приезжает…» — говорит Евгения, в которой сам рассказчик замечает чудесные изменения: «Евгению… будто живой водой вспрыснули» [Там же, с. 107—108].
Стержень сюжетного развития составляет история жизни Милентьевны, «встроенная» в канву событий сиюминутных — действие
охватывает всего четыре дня. Основной метод раскрытия — аксиологический: взгляд на жизнь героини дается с разных ценностных
позиций — невестки Евгении и самой Милентьевны. Рассказанная с
перерывами, ее жизнь, ее ценностная позиция проживается сейчас, в
сиюминутном движении жизни, и оказывается действенной — передается как способ жизни, принцип отношения к миру.
Какой же это принцип?
На наш взгляд, главным качеством Милентьевны, сердцевиной ее
характера и способа жизни является смирение. Категория смирения
является одной из самых сложных, о чем даже святые отцы говорят:
«Словами его (смирение) невозможно изъяснить» [4, с. 41]. Но, опираясь на их высказывания, можно выделить, условно говоря, «при-
знаки» смирения. Это простота, самоосуждение, отсутствие тщеславия, гордыни, ненависть к славе и похвале, отсутствие раздражительности и гнева, благодарение за все: «Смиренные люди в духе ни на кого и мысленно не досадуют, не ропщут, но за все Бога благодарят» [5,
с. 327]. Затем выделяются пути (или методы) достижения смирения:
«послушание и правость сердца, которые естественно сопротивляются
возношению», «нестяжательность, уклонение от мира, утаение своей
мудрости, простота речи, прошение милостыни, скрытие благородия,
изгнание дерзновения, удаление многословия» [4, с. 174]. И наконец,
видимыми становятся плоды достигнутого человеком смирения:
«Смиренномудрый — кроток, приветлив, удобоумилен, милосерд, паче же всего тих, благопокорлив, беспечален, бодр, неленостен и…
бесстрастен» [Там же, с. 165]. Преп. Антоний Оптинский, цитируя
Исаака Сирина, говорит о том, что «в смиренном человеке никогда не
бывает поспешности, торопливости, легкомыслия и смущения, но во
всякое время пребывает он в тишине и покое» [5, с. 335]. По его словам, без кротости и смирения «не точию Царствия Небесного наследовать, но ни счастливым быть на земли, ни душевного спокойствия
ощутить в себе невозможно» [Там же, с. 334].
Л. Г. Дорофеева
121
Каноническое основание спасительной добродетели смирения мы
находим в Евангелии — в образе Богородицы, смирение Которой
лежит в основании спасения человечества: «Се раба Господня, буди
Мне по глаголу твоему», — произносит дева Мария и дальше возвеличивает Господа: «Яко призре на смирение рабы своея…» (Лк 1:38,
48), и в словах Спасителя: «Научитеся от мене, яко кроток есмь и
смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим» (Мф. 11:29). Здесь
выделяются три важнейшие категории: кротость, смирение и покой.
Итак, при том, что дать определение смирения невозможно, все
же увидеть его проявления, по которым можно его описать, определить в какой-то степени объем этого понятия и выявить, есть ли это
качество в герое, можно.
В чем проявляется смирение Милентьевны?
В каждом повороте ее судьбы мы видим отказ от себя, своей во-
ли, причем без всякой рефлексии — смирение есть естественное состояние ее души: выдали замуж «из-за шубы и шали» в семью дикую
до жестокости, разгульную (одним словом — «урваи»), мужа не любила, но все приняла как необходимость и данность, без ропота, бунта. Выстрел своему мужу, которым тот ее чуть не убил, простила,
отвела «смертоубийство», за что Евгения называет ее «умницей-разумницей в свои-то 16 лет» [3, с. 116]. Почти еще девочка, она поступает мудро, а, по слову святых отцов, истинная мудрость рождается только из христианского смирения. Кульминацией в отношениях с семьей мужа можно считать эпизод ареста свекра — Оники Ивановича, который встал перед ней на колени, благодаря за то, что их
«людями сделала» и обещая «всю жизнь, до последнего вздоха благословлять» [Там же, с. 128]. И плоды ее смирения таковы: перемена
жизни всей семьи, преображение тех, кто с ней рядом жил и живет,
умирение окружающего ее мира.
Художественное пространство повести включает в себя следующие контексты: исторический, современный автору — вымирающей
деревни 1960-х годов и связанной с этим проблематики (коллективизация, раскулачивание, слияние города и деревни как воплощение
идеи научно-технического прогресса), и духовный, проявляющийся в
ценностном пространстве героя, связанный с изображением смены
типа сознания, его трансформации в ценностном плане. Духовный
контекст можно разделить на три ценностных и духовных мира: мир
Милентьевны и в ней — русского крестьянства; мир «урваев», который маркируется словами «дикость», «орда», «зверушник» и ассоциируется с низшим полюсом национального характера, связанного
Аксиологические категории в русской словесности
122
с языческими корнями — стихийности, дикости, буйства, своеволия;
и мир Евгении с мужем Максимом, а также всех тех, кто причастен
так называемой новой — советской — «формации» людей. Последних отличает безрадостность, бессмысленность, бездуховность, даже
унылость в отношении к жизни. Интересно то, что, дистанцируясь от
мира «урваев», признавая несомненность ценностных приоритетов
жизненной позиции Милентьевны, Евгения не замечает, как ее собственный мир — причем совершенно неслучайно — одновременно
перекликается с миром «урваев», о чем свидетельствуют вполне определенные знаки. Так, лексика Евгении груба, так же стихийна и
страстна: «чего рассусоливать» [Там же, с. 114]; «выставили свои
поганые зады» [Там же, с. 118] (про дома в Пижме, стоящие к реке
озадками); «чертоломить»; «уперлась»; «лешачить» [Там же, с. 128]
(о Милентьевне, ушедшей по грибы) и т. д. Это же проявляется и во
внешности, манере: глаза «черные сухи… неистово округлились»,
«впилась своим пылающим взглядом в свекровь» [Там же, с. 115];
«не без злорадного торжества» [Там же, с. 114] и т. д.
В этом контексте становится очевидным и основной внутренний
конфликт повести, который носит, прежде всего, ценностный характер, — конфликт мира Милентьевны и мира окружающих ее людей.
Но он удивительным образом оказывается вовсе не конфликтом, а их
встречей — еще одна важнейшая ценностная категория.
Мотив встречи звучит в самом начале повести и уже там носит
характер обобщения: «Чуть ли не вся Пижма встречала Милентьевну… только я один в эти минуты клял приезд старухи» [Там же,
с. 103]. Затем этот мотив развивается в ряде сюжетных ситуаций:
встрече Милентьевны с героем-повествователем, с семьей мужа, наконец, с собственной судьбой, в которой было много горя, убитые на
войне сыновья, смерть дочери, порешившей себя из стыда, — тихой
и кроткой Саши, и это надо было все прожить и принять как свою
жизнь.
Что же происходит в результате встречи Милентьевны с миром,
чаще к ней враждебным? Неприятие, сопротивление, удивление,
возмущение от ее непонимания, возникающее в героях в первый момент встречи, — угасают, утихают, будто растворяются без всякого
насилия — в море кротости и любви, в лоне смирения и терпения, не
смиряющегося лишь с одним — с неправдой. И здесь стоит привести
цитату из преп. Иоанна Лествичника: «Кротость есть скала, возвышающаяся над морем раздражительности, о которую разбиваются
все волны, к ней приражающиеся, а сама она не колеблется». «Кро-
Л. Г. Дорофеева
123
тость есть споспешница послушания, путеводительница братства,
узда неистовству, пресечение гнева, подательница радости, подражание Христу, свойство ангельское, узы на бесов и щит противу
огорчения», «незлобие есть тихое устроение души, свободной от
всякого ухищрения» [4, с. 158—159]. В тишине, или тихости образа
Милентьевны и заключается один из главных признаков смирения и
свидетельство гармоничности и цельности ее характера.
Эта цельность не разрушается даже в тех случаях, когда сама героиня включает свое воспоминание в ценностный контекст современной жизни — «нонешний», будто бы соглашаясь с ним: «Народ
нынче грамотный, за себя постоит, а мы смолоду не знали воли» [3,
с. 115]. Но опровержение правоты данной ценностной установки,
высказанной Милентьевной, звучит в дальнейшем рассказе Евгении
о жизни свекрови и в ее оценке поступка совсем еще юной девушки,
почти девочки, ставшей женой «урвая»: «Я бы засудила и засадила»
[Там же, с. 116], а она «умница-разумница» — простила.
И все же один момент в создании этого женского образа требует
оговорки, тем более, что это касается доминантных свойств характера героини — смирения и терпения. Слово автора, на наш взгляд,
порой нарушает его органику своей прямой характеристикой:
«И тут, в эти минуты, я впервые, кажется, понял, чем покорила молодая Милентьевна пижемский зверюшник. Нет, не только своей
кротостью и великим терпением, но и своей твердостью, своим
кремниевым характером» [Там же, с. 137]. Здесь, на наш взгляд, сам
автор-повествователь не видит этой логики зависимости или сочетания смирения и силы. По утверждению святых отцов, нет большей
силы, чем смирение. Кремниевость и твердость характера Милентьевны и проистекают из ее глубокого и истинного смирения — перед
высшими ценностями, к которым относятся любовь и жертвенность.
Этим, например, объясняется решение Милентьевны в нарушение
всякого здравого смысла отправиться от Евгении с Максимом к себе
домой в близящуюся ночь, непогодь, холод и безлюдье. Главный мотив ее поступка — любовь и чувство долга перед внучкой, которой
она «слово дала» и которую жалеет больше себя. Поэтому и включается в сюжетное действие чудо появления машины на пустынной
лесной дороге, чего и ждать нельзя было. Автор так и говорит:
«С этой машиной… повезло неслыханно. Просто чудо какое-то случилось» [Там же, с. 138].
В эпилоге вновь звучит идея преображающей силы характера
Милентьевны. Идея жизни выдвигается на первое место, смысл ко-
Аксиологические категории в русской словесности
124
торой не в игре в прошлое, не в собирании знаков ушедшей жизни — а в делании добра в настоящем. Традиционные ценности не
могут сохраняться как музейные, они должны определять собой спо-
соб жизни.
Итак, вопрос И. Ильина о том, возможно ли возрождение культуры, отпавшей от своего религиозного источника, получает один из
ответов, которые дает нам русская отечественная литература творчеством писателя-почвенника 1960—1980 годов.
Ф. Абрамов показал логику трансформации национального сознания с возможным разрушением ментальности при отрыве от источника, его питающего, — веры во Христа, и от православия, определявшего способ жизни человека. Евгения и другие герои повести
«Деревянные кони», теряя эту внутреннюю духовную связь и выпадая из традиционного ценностного пространства, оказываются в
пространстве безблагодатном. Но Милентьевна еще несет в себе эту
связь и потому — жизнь, способную передаваться и другим. Этот
образ и подтверждает, что истоки качеств, которые всегда считались
свойствами именно русского национального характера в высшем его
проявлении — смирения и терпения, жертвенности и любви, трудолюбия и той внутренней тишины, которая свидетельствует о достижении человеком внутренней гармонии, — находятся в Евангельской традиции, Священном Предании, питавшем русскую культуру
и жизнь на протяжении многих веков. И деревенская проза 1960—
1970 годов, сама будто выросшая из «почвы», стала свидетельством
того, что истоки возрождения христианской культуры по-прежнему
находятся в духовно-ценностном выборе человека. На примере
творчества Ф. Абрамова мы видим, что в условиях страшной, безрелигиозной, даже антихристианской действительности оказалось возможным сохранение своего «национального духа и национальной
культуры», потому что, говоря словами И. Ильина, «тот духовный
акт, которым народ творит свою культуру, есть акт национальный:
он возникает из национальной истории, он имеет особое национальное строение, он налагает свою печать на все содержания национальной культуры. Человек может не замечать этого, народ может не
сознавать этого. Но это остается и пребывает» [1, с. 48].
Список литературы
1. Ильин И. А. Основы христианской культуры. Мюнхен, 1990.
Л. Г. Дорофеева
125
2. Нерезенко Н. А. М. Шолохов и Ф. Абрамов // Вестник МГУ. Сер. 9.
Филология. 2005. № 4.
3. Абрамов Ф. Деревянные кони. Повести и рассказы. Л., 1972.
4. Преп. Иоанн Лествичник. Лествица. Издание Свято-Успенского Пско-
во-Печерского монастыря, 1994 (репринт). Слово 4.
5. Душеполезные поучения преподобных оптинских старцев: В 2 т. Вве-
денская Оптина пустынь, 2006. Т. 2.
Научное издание
Серия «Кирилл и Мефодий: духовное наследие»
АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ
НАЦИОНАЛЬНОЙ КУЛЬТУРНОЙ ТРАДИЦИИ
В РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ
Материалы Международного научного семинара
Под редакцией Людмилы Григорьевны Дорофеевой
Редактор Е. Т. Иванова. Корректор Е. А. Алексеева
Оригинал-макет подготовила О. М. Хрусталева
Подписано в печать 7.12.2008 г.
Бумага для множительных аппаратов.
Формат 60 90 1/16. Гарнитура «Таймс». Ризограф.
Усл. печ. л. 7,8. Уч.-изд. л. 6,4. Тираж 300 экз. Заказ
Издательство Российского государственного университета им. Иммануила Канта
236041, г. Калининград, ул. А. Невского, 14
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]