Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Аксиологические категории национальной культурной традиции в русской словесности. Материалы Международного научного семинара
.pdf
Аксиологические категории в русской словесности
90
При всей разноголосице мнений, высказываемых о судьбе России, наиболее распространенной в среде Русского Зарубежья стала
мысль о «несоответствии Божеского замысла и человеческого исполнения», которое и приводит к несовпадению русской идеи и истории России. «В сознании русской идеи, русского призвания в мире
произошла подмена. И Москва — Третий Рим, и Москва — Третий
Интернационал связаны с русской мессианской идеей, но представляют ее искажение»
[Там же, с. 253], — утверждает Н. Бердяев.
С ним солидаризируется Г. Адамович: «Замысел провалился, что тут
спорить! <…> Но было в замысле этом что-то широкое, свободное,
вольное, доброе, не разрушительное, а только беспокойное, как бы
от сознания, что нельзя достичь ничего, на чем стоило бы успокоиться»
[3, т. 1, с. 449].
Истоки такого несоответствия видятся в противоречивости русской души, русского характера. По мысли Н. Бердяева, «русский народ есть в высшей степени поляризованный народ, он есть совмещение противоположностей… Два противоположных начала легли в основу формации русской души; природная, языческая, дионисическая
стихия и аскетически-монашеское православие» [Там же, т. 2, с. 204].
В этом контексте особенно отчетлива своеобычность позиции
М. Волошина, воплощенной в сборнике «Неопалимая Купина» и статье «Россия распятая». «Неопалимая Купина» и «Россия распятая» — два ключевых образа-видения родины и судьбы, поставленные в заглавие поэтического сборника и статьи-комментария к нему,
определяют нерв, линию напряжения мучительных раздумий автора,
оказавшегося волею обстоятельств в эпицентре бушующего мира,
который захлестнула стихия вражды и насилия. Библейская первооснова образов несомненна и поддержана всей поэтической системой сборника. Поэт, как никогда ранее, тяготеет к несколько архаизированному стилю, образам, мотивам Священного Писания, прямым
цитатам, взятым в качестве эпиграфов. В одной из «Автобиографий»
М. Волошин писал: «Я подошел к русским современным и историческим темам с тем же самым методом творчества, что и к темам лирическим первого периода моего творчества. Идеи мои остались те
же. Разница только в палитре, которая изменилась соответственно
темам и, может быть, большей осознанности формы»
[1, с. 439].
Именно такая «палитра» сообщает стихам особый всечеловеческий
масштаб видения, позволяет подняться над тщетой, суетностью жизни, сиюминутностью впечатлений, кровавым безумием будней, дает
С. А. Михеева
91
точку не только пространственного, а прежде всего духовного обзора,
позволяющего вписать происходящее в контекст исторического.
Находясь непосредственно «на поле битвы», ощущая ежечасно накал вражды сражающихся, поэт «стоит один меж них в ревущем пламени и дыме и всеми силами своими» молится «за тех и за других»
[Там же, с. 165], ибо глубоко убежден в том, что «молитва поэта во
время гражданской войны может быть только за тех и за других: когда
дети единой матери убивают друг друга, надо быть с матерью, а не с
одним из братьев» [Там же, с. 326]. Встать над схваткой не означает — укрыться от «дольнего горя», а напротив — вобрать в свое
сердце всю безмерность людского страдания, боли за родную землю.
Вот лежит она, распятая сном,
По вековечным излогам,
Расплесканная по дорогам,
Искусанная огнем,
С запекшимися губами,
В грязи, в крови и во зле,
И ловит воздух руками,
И мечется по земле,
И не может в бреду забыться,
И не может очнуться от сна…
Не все ли и всем простится,
Кто выстрадал, как она? [Там же, с. 136].
И чувства любви и сострадания, заключенные в этих стихах, были
столь сильны и заразительны, что как духовно близкие их принимали
непримиримые противники. Как свидетельствуют мемуаристы, стихотворение «Святая Русь» распространяли большевики, а на концерте в
Галлиполи в 1921 году при чтении его мальчики-кадеты, стоявшие
возле сцены, «вдруг начали рядами опускаться на колени. Когда декламатор произносил последние шесть строк этого удивительного произведения, все мальчики-кадеты стояли на коленях и под слова
“В грязь лицом тебе ль не поклонюсь” все они, как один, опустили головы и действительно поклонились до земли» [Там же, с. 441].
В стихотворении органично соединились фольклорная и литературная традиции (явственны реминисценции с «Россией» А. Блока —
«Какому хочешь чародею отдай разбойную красу…», ср.: «Поддалась лихому подговору, отдалась разбойнику и вору…»). Идея святости, заданная в заглавии, затем по мере развития пленительного
образа сказочной царевны, казалось бы, опровергается историей ее
грехопадения («Быть царевной ты не захотела… отдалась разбойни-
Аксиологические категории в русской словесности
92
ку и вору… и пошла поруганной и нищей, и рабой последнего раба»), в которой отчетливо проступают реалии исторической судьбы
России. Но это падение — «бездомная, гулящая, хмельная» — вдруг
обретает некий высший смысл: «во Христе юродивая Русь!» Юродивый на Руси — Божий человек, по определению В. Даля, «принявший на себя смиренную личину юродства» [2, с. 669], отказавшийся
не только от мирских благ, но и от себя самого во имя высшего служения. Так финальные строки вновь утверждают идею святости, акцентируя внимание на мотиве самопожертвования, самоотречения.
Катастрофические события революции и гражданской войны
вписаны у М. Волошина в многовековую историю России — «Написание о царях московских», «Дмитриус-император», «Стенькин
суд», «Дикое поле», в них — русское прошлое, выявленное современностью, и современность, объясненная прошлым.
Русь! Встречай роковые годины:
Разверзаются снова пучины
Неизжитых тобою страстей,
И старинное пламя усобиц
Лижет ризы твоих Богородиц
На оградах Печерских церквей [1, с. 134].
В них прочитывается указание поэта на провиденциальные пути
России:
Вся Русь — костер. Неугасимый пламень
Из края в край, из века в век
Гудит, ревет… И трескается камень.
И каждый факел — человек [Там же, с. 130].
Это осмысление особого пути России сродни славянофильской
концепции, восходит к мессианской идее Москвы — Третьего Рима.
Но М. Волошин творит свой миф о России: мотивы единения славянства и великого предназначения родины транспонированы в современность.
России нет — она себя сожгла,
Но Славия воссветится из пепла!
…
Пусть sclavus — раб, но Славия есть
СЛАВА:
Победный нимб над головой раба [Там же, с. 123].
С. А. Михеева
93
Примечательно истолкование своего видения будущего М. Волошиным в письме к М. Петровой: «Дионисический оргизм пришел
в Грецию с севера — из южной России, из Скифии. <…> Рим Восточный — Византия — образует тысячелетнее царство, которое, рассыпаясь, в свою очередь зажигает Ренессанс на западе и Московское
царство на востоке. <…> Дионисов факел возвращается на родину
очищенным не как факел, а как православная лампада (православие = ПРАВО СЛАВИИ)». [Там же, с. 443]. И во имя этого будущего
торжества совершается сегодняшнее «преосуществление»:
Так семя, дабы прорасти
Должно истлеть…
Истлей Россия,
И царством духа расцвети [Там же, с. 121].
Г. Флоровский, как и М. Волошин, исходит из представления об
особом призвании, предназначении России: «Призвание есть зов и
задание, поставленное не только в эмпирическом плане, но в горнем
и высшем, в Божием замысле и изволении [3, т. 1, с. 323]. Однако в
отличие от поэта он полагает, что «никогда не бывает исторический
путь народов “путем зерна”, путем развития. Либо есть подвиг узнавания и осуществления высшего Зова, либо падение, противление,
отступничество, непризнание и неосуществление своего подлинного
призвания и задачи» [Там же, с. 324]. Отсюда и восприятие трагических событий революции и гражданской войны: то, что для Г. Флоровского падение, отступничество, для М. Волошина — испытание:
…Искус дан тебе суровый:
Благословить свои оковы,
В темнице простираясь ниц,
И правды восприять Христовой
От грешников и от блудниц [1, c. 120].
Удел избранности — тяжкий крест. В стихотворении «Благословенье», выстроенном как монолог в стиле ветхозаветных поучений
Ягве, выпавшие на долю Руси страдания предстают основанием избранности:
Ты благословлена на подвиг твой
Татарским игом, скаредной Москвой,
Петровской дыбой, бредами калек… [Там же, с. 138].
Аксиологические категории в русской словесности
94
И сегодняшний день («Благословенье» написано в 1923 году)
стоит в ряду таких же испытаний.
Твои молитвы в сердце я храню.
Попросишь мира — дам тебе резню.
Спокойствия? — Девятый взмою вал…
<…>
Ты — лучшая! Пощады лучшим — нет! [Там же, с. 139].
Испытания — приуготовление к подвигу, подвигу самопожертвования. Россия сравнивается со святым Франциском Ассизским,
который переживал крестные муки Христа с такой верой, что получил знаки распятия на руках и ногах. Так и Россия «в молитвах приняла чужих страстей, чужого зла кровоточащие стигматы». Русская
революция, по мысли поэта, — исторический абсурд, так как в России нет ни пролетариата («наш “пролетарий” — голытьба»), ни буржуазии («наши “буржуа” — мещане»). Но в этом абсурде он видит
указание на провиденциальные пути России. Социальная революция
грозит Европе. «В Европе столетиями подготовлены горючие и
взрывчатые материалы для катастрофы. Из нее нет выхода, и она
может окончиться полной и безвозвратной гибелью всей европейской культуры» [Там же, с. 322]. В статье «Россия распятая» М. Волошин, раскрывая символический смысл названия, пишет, что Россия совершает «жертвенный подвиг, принимая на себя примерное
заболевание социальной революцией, чтобы, переболев ею, выработать иммунитет и предотвратить смертельный кризис болезни в Европе» [Там же, с. 323].
Завершается цикл «Пути России» стихотворением «Неопалимая
купина». Библейский образ здесь не только поэтическая метафора
жизнестойкости, непобедимости:
Мы погибаем, не умирая,
Дух обнажаем до дна.
Дивное диво! — горит, не сгорая,
Неопалимая купина [Там же, с. 140].
В нем имплицитно содержится и восходящий к ветхозаветному
преданию символический смысл — предуказанности пути. Когда
Моисей подошел к кусту, чтобы посмотреть, отчего он не сгорает,
Бог из горящего куста воззвал к нему: «…выведи из Египта народ
Мой, сынов Израилевых» [Исх. 3:10]. Вместе с тем волошинский образ опирается и на христианскую традицию, нашедшую отражение в
С. А. Михеева
95
иконографии, которая видит в неопалимой купине прообраз Богоматери, особенно почитаемый в России. Особая предназначенность
России, по утверждению поэта, «подтверждается также той охраняющей силой, которая бдит над нею в самые тяжелые эпохи ее истории и спасает ее вопреки ее собственным намерениям и устремлениям» [Там же, с. 323]. Не о том ли говорит и столь чтимый в русском православии праздник Покрова Пресвятой Богородицы.
Каждый коснувшийся дерзкой рукою —
Молнией поражен:
Карл под Полтавой; ужален Москвою,
Падает Наполеон [Там же, с. 139].
Наблюдаемые М. Волошиным события — революция в Германии, бегство французских кораблей из Одессы — были для поэта
еще одним подтверждением верности его суждений. Стихотворение
имеет своеобразный подзаголовок — «В эпоху бегства французов из
Одессы».
В работах многих авторов, писавших в те годы о судьбе России, так
или иначе различима позиция судьи, при том что вердикт весьма различен, да и адресат его обыкновенно разнится, но чаще «под судом» оказывается интеллигенция. Интонация «судии» отсутствует у М. Волошина, может быть, потому, что он не вне этой катастрофы, не со стороны ее наблюдает, а непосредственно переживает ее не в силах отстраниться и поэтому не судит кого-то, а уповает: «Я же могу желать своему
народу только пути правильного и прямого, точно соответствующего
его исторической всечеловеческой миссии. И заранее знаю, что этот
путь — путь страдания и мученичества. Что мне до того, будет ли он
вести через монархию, социалистический строй или через капитализм — все это только различные виды пламени, проходя через которые, перегорает и очищается человеческий дух» [Там же, с. 321].
Завершается сборник циклом, символически озаглавленным —
«Возношения», и поэмой «Россия». Ключевое место в цикле занимают «Заклинание» и «Заклятье о русской Земле», написанные в
форме народных заговоров. Все они — молитва, исполненная страстной любви и веры. И хотя автор историософской поэмы приходит
к горькому итогу: «И в мире нет истории страшней, безумней, чем
история России» [Там же, с. 200], венчает ее картина страны, просвеченной «заревом лампад — молитвами горящих о России».
Аксиологические категории в русской словесности
96
Список литературы
1. Волошин М. Стихотворения. Статьи. Воспоминания современников.
М., 1991.
2. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М.,
1994. Т. 4.
3. Русская идея. В кругу писателей и мыслителей русского зарубежья:
В 2 т. М., 1994.
4. Соловьев В. Соч.: В 2 т. М., 1989. Т. 2.
А. В. Науменко-Порохина
(Москва)
ТРИ РЕЧИ О РОССИИ И. ИЛЬИНА
1926—1933 ГОДОВ
Силу, феноменальность, значимость трудов И. Ильина периода
эмиграции еще предстоит изучить не одному поколению ученых. Но
уже теперь ясно, сколь важны они были не только для эмигрантов,
но и для тех, кто остался в России и не переставал бороться за ее
спасение и сохранение.
Сегодня, в самом начале XXI века, по прошествии почти ста лет,
как никогда актуальны и необходимы эти бесценные духовные наставления, особенно молодому поколению, утрачивающему связи со
славным прошлым нашего народа, с его богатствами: культурными,
духовными и историческими.
Разрыв связей и утрата традиций, предание забвению всего лучшего, что веками накапливал русский народ, осмеяние настоящего
искусства и его разрушение всевозможными инновациями, проведение горе-реформ в образовании, упрощение современного русского
языка якобы для лучшего усвоения его иностранцами, совершенная
бесконтрольность СМИ, распространяющих и насаждающих всевозможные неправильности в произношении, словоупотреблении, синтаксисе, — это далеко не все пагубные процессы, оказывающие величайшее давление на общество в целом и молодежь в частности.
Именно поэтому работы И. Ильина, демонстрирующие уникальный
патриотизм их автора, совершенное владение родным языком, противостоят засилью всего чужеродного в современной России, и именно поэтому нет лучшего примера служения Отечеству, чем его творческий и
А. В. Науменко-Порохина
97
жизненный подвиг во славу Родины. И. С. Шмелев писал И. Ильину
22 января 1927 года: «Не раз порывался написать Вам, приветствовать
Вас за стойкость, за блеск дарования Вашего, за мужество в борьбе, за
величайшую честность перед Россией, за высокую и одухотворенную
человечность — русскость! За ту горькую и нужную нам всем правду1,
которой Вы ищете, находите и поясняете нам. Вы один из первых —
нужнейших родине, — нет. Вы -исключительнейшее явление, светлейшее — в страшном и подчас великом разнобое, царящем в эмиграции — и повсюду. Вам выпала — и по праву! — доля высокая — представительствовать за Россию, за дух и ценность» [1, с. 14].
Речи о России были созданы в 1926—1927 годах в Берлине и произнесены по случаю Дня русской культуры, ежегодно отмечавшегося эмиграцией и приуроченного к дате рождения А. С. Пушкина.
Впервые брошюра И. А. Ильина с этими речами вышла в 1934 году в
Софии в издательстве «За Россию». С этими речами И. Ильин выступал вплоть до 1933 года и имел успех у публики, о чем свидетельствует заметка «День русской культуры в Берлине» некоего
С. Г. (газета «Возрождение», Париж, 1933, № 2842, 22 июня):
«Центром программы Дня русской культуры явилось вдохновение, захватившее огромную аудиторию, собравшуюся в актовом зале
гимназии “Аугуста”, — слово проф. И. А. Ильина. Это слово не было
программной речью, а напряженным и волнующим публичным “исповеданием веры”, почти до религиозного пафоса возвысившейся
поэмой о “любви к родине”»: воскресении русского духа, о неизбежном торжестве щедрой, молодой еще силами, закаляемой тяжкими
Божьими испытаниями народной душе. Говорил И. А. Ильин в конце
о самом прекрасном, вершинном достоянии русского духа: языке —
певучем, просторном и богатом своею палитрой. Собравшаяся аудитория проводила оратора сердечной, долго не смолкавшей овацией».
Отзыв современника об И. Ильине и в высшей степени похвальная оценка его ораторского мастерства весьма важны для нас, начинающих постигать феномен русского патриотизма и феномен всей
русской эмиграции, ее мирового значения. Дело в том, что труды
И. Ильина в полном собрании появились в России лишь в конце 90-х
годов XX в., поэтому в большинстве своем они не знакомы читателю, но изучение их уже началось.
Наш долг заключается в быстрейшем изучении и распространении исторического, художественного, эстетического, морально-эти-
1
Здесь и далее подчеркнуто автором.
Аксиологические категории в русской словесности
98
ческого опыта русской эмиграции и, в конечном итоге, в восстановлении нарушенной Октябрьским переворотом 1917 года преемственности поколений. Историки и теоретики русской литературы сделали немало. Над проблемами русского зарубежья активно работает
целый сектор ИМЛИ им. A. M. Горького, готовится большая энциклопедия по русскому зарубежью.
Три речи о России И. Ильина — лишь творческий эпизод его героического служения Отчизне в изгнании, но эпизод значительный и
значимый. Во-первых, они созданы в первые годы пребывания
И. Ильина за границей, когда произошедшее переживалось остро
драматично, порой надрывно, оттого и выражалось часто в форме
протеста, призыва, воззвания. Во-вторых, уже тогда многие, в том
числе и И. Ильин, осмыслили и сформулировали цели и задачи белой эмиграции, которые заключались в следующем:
1) в спасении русской чести (миллионы русских не приняли
большевистский режим, показав миру, что он противоречит всем
русским ценностям, традициям, национальному самосознанию);
2) в противостоянии силам зла и разрушения;
3) в свидетельстве миру о сути этого зла, грозившего всему чело-
вечеству.
Эти задачи, в сущности, определяли и функции русской эмиграции, о которых обоснованно писал М. Назаров в своей книге «Миссия русской эмиграции»: «...первая функция — сохранить память о
дореволюционной России и ее национальное самосознание, стать в
меру возможностей как бы “блоком памяти” своей нации. Эмигрантская литература запечатлела ту российскую цивилизацию, которая с приходом большевиков была навсегда утрачена; сохранила духовные ценности русской нации. Православная церковь стала духовным стержнем русской эмиграции, и благодаря этому была осуществлена и первая и две последующие функции. Вторая функция русской эмиграции заключалась в помощи тем или иным силам на родине, которые сопротивлялись коммунистическому эксперименту,
отстаивая традиционные ценности. В этом проявился нравственный
долг эмиграции по отношению к Отечеству, поскольку большая
часть эмиграции превратила свое пребывание в зарубежье не в наслаждение свободой и имевшимися благами, а в вид аскетического
служения России (примером тому жизнь и творчество И. Ильина,
И. Шмелева и многих других). Это проявлялось в форме политической поддержки русским политическим эмигрантам, зарождавшимся
в России силам нравственного сопротивления большевистскому ре-
А. В. Науменко-Порохина
99
жиму, в издании книг авторов, живших в России, но не имевших
возможности печататься там.
И, наконец, третья функция эмиграции — творческая: осмысление трагического опыта революции как опыта всемирного... раскрытие нового уровня “русской идеи” — как синтеза общечеловеческого
опыта» [2, с. 7—9].
Об этом же говорил в 1924 году И. Бунин в своей знаменитой речи «Миссия русской эмиграции», подчеркивая мысль о том, что истинные сыны Отечества, не принявшие установившегося режима и
не переставшие любить Россию, не могли ни уклониться, ни избежать этой миссии. Они, по мысли И. Бунина, были «грозным знаком
миру и посильными борцами за вечные, божественные основы человеческого существования, ныне не только в России, но и повсюду
пошатнувшиеся» [3].
Таким, одновременно «грозным знаком миру» и «посильным
борцом» за Россию, и был И. А. Ильин, аскетически, верой и правдой
служивший Отечеству всю свою жизнь. Как правило, он апробировал на публике все свои идеи и использовал аудиторию для их пропаганды. По всей видимости, так случилось и с речами о России: непосредственно, на лекциях, И. А. Ильин говорил о самом главном
для всех присутствующих, видел и чувствовал их отклик, отвечал на
волнующие вопросы и убеждался в уместности и необходимости
своих выступлений. Об этом он писал И. С. Шмелеву: «А сейчас еду
в Прагу читать по-русски нашей молодежи: о патриотизме, о монархии, об интеллигенции, об основах воспитания русского национального характера и т. д.» (И. Ильин — И. Шмелеву 1.05.1927) [1, с. 28].
В первой половине мая 1927 года Ильин выступил с рядом лекций в
Чехии, в том числе в Пшибраме и в клубе у К. П. Крамаржа.
Речи о России созданы И. Ильиным по всем правилам ораторского
искусства: в них использована классическая трехчастная структура
публичного выступления с вступлением, основной и заключительной
частями. Удачны все приемы и способы передачи главной мысли (по
Ильину, «предмета») — это и риторический вопрос, и повтор, и противопоставление, и выделение, и нанизывание, т. е. усиление напряжения, и призыв, чем часто завершается публичное выступление, и
система доказательств, и многое другое, свидетельствующее об ослепительном его ораторском мастерстве и даже об особом даре «возбуждать и ублажать». Подтверждением тому еще одно письмо И. Ильина к И. Шмелеву, в котором говорится о частых выступлениях перед
германской публикой: «Бывает так, что в 10 дней выступаю 9 раз. Ау-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]