Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Аксиологические категории национальной культурной традиции в русской словесности. Материалы Международного научного семинара
.pdf
Аксиологические категории в русской словесности
100
дитория редко исчисляется сотнями, чаще тысячами. Расходятся возбужденные, с горящими глазами. Обличаю нещадно. Знаю, что всем
этим служу родине» (18.11.1928) [Там же, с. 110].
Превосходно и мастерство владения словом Ильина. Всегда уместно, всегда о главном, всегда точно в цель, всегда исчерпывающе и значимо — таково умение И. Ильина говорить, убеждая, и вести за собой.
К примеру, его рассуждение о русской душе: «Россия дала нам религиозно живую, религиозно открытую душу
2
. Издревле и изначально рус-
ская душа открылась божественному и восприняла Его луч; и сохранила
отзывчивость и чуткость ко всему значительному и совершенному на
земле. Что есть жизнь человека без этой живой глубины, без этой «осиянности и согретости» внутренним светом? Это — земное без Божественного; внешнее без внутреннего; видимость без сущности; оболочка,
лишенная главного; пустой быт, бездыханный труп, повапленный гроб;
суета, прах, пошлость... Из глубины нашего православия родился у нас
этот верный опыт, эта уверенность, что священное есть главное в жизни
и что без священного жизнь становится унижением и пошлостью, а
Пушкин и Гоголь подарили нам это клеймящее и решающее слово, которого, кажется, совсем не ведают другие языки и народы...» [4, с. 13].
Или эта строгая образность, поражающая своею глубиной проникновения в суть, в изначалье русского национального духа и характера:
«В созерцании наша жизнь, наше искусство, наша вера... У зрячего глаза прикованы к дали; у слепого очи уходят вглубь. О, эти цветущие луга
и бескрайние степи? О, эти облачные цепи и гряды, и грозы, и громы, и
сверкания! О, эти земные рощи, эти дремучие боры, эти океаны лесов!
Эти тихие озера, эти властные реки, эти безмолвные заводи! Эти моря — то солнечные, то ледяные! Эти далекие, обетованные, царственные горы! Эти северные сияния! Эти осенние хороводы и побеги звезд!
От вас прозрели наши вещие художники. От вас наше видение, наша
мечтательность, наша песня, наша созерцающая “лень”» [Там же, с. 14].
Это то, что называется в ораторском искусстве речевыми средствами выразительности. Их предостаточно, и цитировать хочется бесконечно. Умело используя их, Ильин создает афористичную, блестящую, искрометную речь, которая возбуждает высокие патриотические чувства у публики, очаровывает ее, формирует ее позицию,
созвучную позиции оратора. Особо хотелось бы остановиться на
вступительной части, в которой И. Ильин не только привлекает внимание слушателя к проблеме, не только говорит о самом насущном,
2
Здесь и далее курсив автора.
А. В. Науменко-Порохина
101
но обрисовывает круг вопросов и проблем, о которых будет рассуждать далее. И делает он это мастерски: используя прием повтора,
меткие сравнительные обороты, сопоставления и сравнения, добивается максимального усиления патриотического чувства у присутствующих, настраивая их тем самым на восприятие всего материала:
«В наше время, время видимого крушения России, а на самом деле — время ее мученического очищения, ее исторического оправдания
и духовного возрождения в перерожденном виде; в наши дни, дни великого соблазна для близоруких и великих надежд для дальнозорких,
когда русский народ, всеми иными народами преданный и покинутый,
сам с собой наедине перед лицом Божиим добывает себе свободу голодом и кровью, пытаясь по-самсоновски повалить на себя капище
Дагона, но выйти из-под развалин с молитвою на устах и с приговором для своих врагов; в такое время, в такие дни, когда у каждого русского сердце горит от святой любви и священного гнева, когда уже
иноземцы начинают постигать мировое и пророческое значение русской трагедии и содрогаться своей собственной судьбе, чудится мне,
что у всех нас есть потребность обратиться к России в ее историческом целом, окинуть взором, сколько его хватит, нашего взора, пути, и
судьбы, и задания нашей родины, основы и первоосновы ее культуры,
из коих все вышло и к коим все сводится, увидеть их в силе и в славе,
увидеть их и в опасных уклонах и соблазнах, увидеть все это не только в исторической ткани нашей страны, но и в нас самих, в наших душах, в их сознательном и бессознательном укладе, в явных деяниях
дня и в тайных сновидениях ночи; с тем, чтобы каждый из нас осязал в
самом себе и чудесные дары нашей России, составляющие самую русскость нашей русскости, и те пробелы, те слабости, те недостроенности и неустроенности русской души, которые не дали нам устоять
против мирового соблазна, но привели наш народ на гноище мировой
истории, те несовершенства и незавершенности нашего национального характера, без одоления которых нам не построить России — ни
нам, ни нашим детям и внукам...» [Там же, с. 7].
Душа какого русского и не только русского не отзовется на такое
речение? Именно поэтому противники и откровенные враги И. Ильина и всего русского не давали ходу его мыслям и высказываниям,
поскольку последние обладают великой объединяющей силой, разящей врагов и недругов, проливают свет на то, что сотворили — и
продолжают это делать и сегодня — с Россией и с ее народом иноверцы. Ильин знал и видел творцов переворота семнадцатого года,
не принял их идеологии и пострадал насильственным отлучением от
Аксиологические категории в русской словесности
102
Родины, как и многие другие истинные патриоты России, среди которых был и И. Шмелев, близкий ему по духу человек. Они понимали необходимость борьбы за Россию и изо всех сил старались отстаивать свои принципы и идеи, тем самым реализуя и первую, и
вторую, и третью функции великой миссии русской эмиграции. Так,
И. Ильин не только писал о том, что и как произошло в России в
1917 году и после, но и умело передавал свой опыт молодому поколению в лекциях, беседах, выступлениях, дискуссиях. Он талантливо
пропагандировал при этом творчество истинно русского писателя
И. Шмелева, считая последнего величайшим художником слова, запечатлевшим в своих произведениях живой облик прежней России:
«Вчера читал здесь немцам лекцию о Шмелеве. В аудитории было
муху слышно. Шел я моим методом, от анализа эстетической материи к эстетическому акту (эстетическому образу) и потом к предмету» (И. А. Ильин — И. С. Шмелеву, 18.12.1930) [1, с. 183]; «Мы начинаем прошмелевскую кампанию на 1932 г.» (И. А. Ильин —
И. С. Шмелеву, 19.01.1931) [Там же, с. 186]; «...Начал по-русски чтение о русской литературе. 2 ч эстетическое введение и 4 ч “Творчество И. С. Шмелева”». Аудитория была полна; сочинения Шмелева
были разобраны во всех библиотеках; говорят — “Вы нам раскрыли
Шмелева”» (И. А. Ильин — И. С. Шмелеву, 23.06.1930) [1, с. 209].
Ильин, пропагандируя, формировал у молодого поколения высоконравственное и здоровое восприятие лучших традиций русского народа, способствуя тем самым возрождению новой России. В этом, по
большому счету, и заключается пафос всех речей, пафос веры, любви и надежды на лучшее будущее своего Отечества, который зажигал и будет зажигать сердца многих и многих русских — такова сила
слова профессора И. Ильина.
1. Ильин И. А. Собр. соч. Переписка двух Иванов (1927—1934). М., 2000.
2. Назаров М. В. Миссия русской эмиграции. М., 1994.
3. Бунин И. Миссия русской эмиграции // И. Бунин. Под серпом и моло-
том. Лондон; Канада, 1975. С. 209—217.
4. Ильин И. И. Собр. соч.: В 10 т. М., 1996. Т. 6. Кн. 2.
Список литературы
Т. А. Алпатова
(Москва)
Т. А. Алпатова
103
ТВОРЧЕСТВО И. С. ШМЕЛЕВА
В ДУХОВНО-ЭСТЕТИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ И. А. ИЛЬИНА
Наследие И. А. Шмелева вызывало глубочайший и сочувственнейший интерес у И. А. Ильина в течение многих лет. Характеризуя то место, которое занял Шмелев в живой, многогранной и органически-подвижной концепции искусства, сформированной Ильиным, необходимо учитывать целый ряд моментов. Так, безусловно
необходимым представляется выяснить генезис и своеобразную
«периодизацию», «хронологию» постижения Ильиным-критиком
Шмелева-художника, динамику его отношения к писателю начиная
от дореволюционных лет, от «переписки двух Иванов» и до венчающей путь этого постижения книги «О тьме и просветлении» и
близких ей статей «Творчество Шмелева», «Православная Русь»,
«“Святая Русь”, “Богомолье” Шмелева» и др. Чрезвычайно важным
представляется и уточнение тех теоретических оснований, на которые мог опираться Ильин в создании своей духовно-эстетической
концепции, что с такой полнотой и завершенностью раскрылась в
книге «О тьме и просветлении».
Предлагаемая работа продиктована стремлением обратиться к
поиску именно теоретических филологических оснований духовноэстетической концепции Ильина, в которой И. С. Шмелев стал ключевой фигурой вовсе не случайно.
На фоне литературной истории и критики первой половины ХХ столетия, нередко выстраивавшей «концепцию русской литературы, не
принимавшую во внимание многовековых традиций отечественной
истории и культуры и нередко сопряженную с их прямым отрицанием» [1, с. 14], творчество Ильина — литературного критика выделяется несколькими глубоко взаимосвязанными моментами: стремлением к четкости духовных, нравственных и художественных критериев и осознанием ответственности за произносимое слово — ответственности не меньшей, чем та, о которой писал некогда Н. В. Гоголь:
«За всякое праздное слово дашь ответ!» Позиция Ильина-критика основывалась на ясном понимании: современная ему литературно-критическая и литературоведческая мысль оказалась в глубоком кризисе;
все в ней «шло не от последних корней и глубин искусства и не вело к
ним; все оставалось в лучшем случае на уровне или точной историколитературной справки (Венгеров), или формально-педантического,
чуть ли не геометрически-арифметического анализа (Белый), или же
Аксиологические категории в русской словесности
104
дилетантского импрессионизма, может быть в литературном отношении и талантливого, но художественно субъективистического, эстетически бесформенного и духовно слепого (Айхенвальд)» [2, с. 134].
Можно сказать, что литературно-критическая, литературоведческая
мысль, будучи отражением филологического сознания современной
ей эпохи, присущего этой эпохе отношения к СЛОВУ, а значит — миру, этим словом воплощенному, неизбежно напитывается миросозерцанием, характерным для литературы — искусства слова. Филолог,
литературный критик, формируя свою методологию, основывает ее не
только на собственном исследовательском инструментарии, но и на
том или ином мировоззренческом, ценностном фундаменте, понять
природу которого можно лишь анализируя духовную жизнь эпохи.
И потому Ильин противопоставляет не только разные типы культуры
— христианскую и секуляризованную, созидательно-органичную и
мертвенно-разрушительную [Там же, с. 291—336]; он противопоставляет и принципиально различные методологии научного, литературно-критического исследования.
Мечта философа — «настоящая ответственная и неподкупная, духовно-зрячая и философически обоснованная художественная критика» [Там же, с. 135] — не может быть осуществлена вне единого для
всей цивилизации порыва к основам христианской культуры и преодоления на этом пути как соблазна безбожной вседозволенности (в
данном случае — интерпретаций), так и опасности впасть в крайности
или абсолютной спиритуализации, или рассудочного формализма. По
мысли Ильина, «внешняя точность научного описания есть только начало истинного знания» [Там же, с. 308], и невозможно ждать научного открытия от ученого, «которым владеет не любовь к изучаемому
предмету, а пустое и жадное любопытство» [Там же, с. 309]. В основе
филологической науки, которая будет органичной частью христианской, православной культуры, оказывается особая «сила духовного,
сердечного созерцания, которой дано видеть Бога и узнавать все Божественное в мире» [Там же, с. 310], «именно ею добываются высшие,
благодатные синтезы в науке, именно она творит всякое истинно-художественное искусство; ею осуществляется акт нравственной совести» [Там же]. Стремление Ильина до конца раскрыть духовные истоки своей концепции, в том числе и научно-филологической, столь
сильно, что позволяет ему смело и бескомпромиссно назвать этот источник истинной науки — «молитвенное обращение к Богу». «И… мы
можем сказать: христианство завещало людям строить культуру, исходя из молитвенного созерцания и пребывания в нем» [Там же].
Т. А. Алпатова
105
И в книге «О тьме и просветлении», и в близких ей по теме статьях
И. С. Шмелев оказывается центром духовно-эстетической концепции
Ильина именно потому, что верность писателя православным истокам
русской литературной классики как молитвенного предстояния перед
Богом, восхищения Божьим миром, способности отречься от своего
«я» во имя любви к жизни и Божьей правде, и наконец, способности к
состраданию и скорби, которая есть чистилище, ведущее к молитвенному просветлению, — эти начала творчества Шмелева как нельзя
лучше и органичнее позволяют раскрыться особенностям духовно-эстетической методологии, формирование которой Ильин мог считать
своим главным делом на поприще литературной критики.
Очень важной категорией в духовно-эстетической концепции
Ильина была исходная читательская установка на восприятие художественного произведения, категория «художественной встречи».
«Когда художник творит свое произведение, то он втайне мечтает о
“встрече”. Как бы ни был он замкнут, одинок или даже горд, он всегда надеется, что его создание будет воспринято, что найдутся такие
люди, которые верно увидят и услышат его “слово” и понесут его в
себе» [3, с. 3]. Потому-то книга «О тьме и просветлении» и открывалась в качестве введения статьей «О чтении и критике» — важной и
как изложение методологических принципов для последующих конкретных разборов, и в качестве своеобразной «теории художественной коммуникации» «АВТОР — ТЕКСТ — ЧИТАТЕЛЬ», выстраиваемой здесь Ильиным.
Мысль Ильина о том, что «читатель есть соучастник творческого
процесса, сохудожник» [Там же, с. 5], формой своего выражения перекликается со многими популярными концепциями в русской литературой науке начала ХХ века, восходящими главным образом к теоретическим положениям труда А. А. Потебни «Мысль и язык». «Искусство есть язык художника, и как посредством слова нельзя передать другому своей мысли, а можно только пробудить в нем его собственную, так нельзя ее сообщить и в произведении искусства; поэтому содержание этого последнего (когда оно окончено) развивается уже не в художнике, а в понимающих» [4, с. 167]. Этот тезис ученого стал основой и для книги А. Г. Горнфельда «Муки слова»
1
[5], и
1
Сходное выражение концепции критика, согласно которой творчеством яв-
ляется не только создание, но и восприятие художественного произведения,
см. в: [9, c 155]. О значении научно-критической деятельности Горнфельда и
связи его идей с теоретическим наследием А. А. Потебни см.: [10; 11].
Аксиологические категории в русской словесности
106
для субъективно-интуитивных построений в «Книгах отражений»
И. Ф. Анненского
писателе в «Силуэтах русских писателях» Ю. И. Айхенвальда
2
[6], и для своеобразной методологии рассказа о
3
[7].
На этом фоне концепция Ильина резко выделяется именно благодаря
лежащей в ее основе духовной составляющей. Активность читателя
для Ильина — в первую очередь возрастание в нем энергии духа
(подобное неустанному труду самого художника); акт чтения в этом
смысле подобен религиозному усилию, вере, молитве — столь же
всецело и бескомпромиссно должна отдать себя ему человеческая
душа. По мысли Ильина, истинный читатель — «тот, кто отдает художнику и сердце, и волю, и свою нежность, и свою силу, всю душу
свою» [2, с. 106]. В отличие от большинства современников в своем
подходе к читателю Ильин предельно требователен, утверждая, что
читательская активность восприятия — отнюдь не разнузданный
плюрализм: «…в искусстве и литературе не то должно почитаться
хорошим, что кому нравится; а нравиться должно то, что хорошо,
прекрасно, художественно и значительно» [Там же, с. 134].
Эта требовательность становится возможной для Ильина-критика
благодаря раскрытию еще одной составляющей литературы как искусства — того, что он называет «художественным предметом». Это
не есть «идея», отвлеченное построение; художественный предмет,
по Ильину, принадлежит к «духовно-предметному составу» текста
(другие составляющие произведения — его «словесный состав» и
«образный состав») [3, с. 16—17]. Художественный предмет —
солнце, что «пронизывает… своими лучами все… образы и… словесную ткань» [Там же, с. 10]; это высшая духовная реальность бытия, откровение о которой и воплощается в произведении. Художественный предмет «не есть… выдумка (писателя. — Т. А.): ему соответствует некое объективное обстояние — в Боге, в человеке или в
природе» [Там же, с. 17]. «Автор» в его художественном акте,
«текст» в его художественной организации, и наконец, «читатель» в
бескорыстной энергии самоотдачи обращены к этому высшему Художественному Предмету, который невыразим непосредственно,
живет только в сцеплении всех формальных элементов текста и
лишь в самом общем виде может быть намечен путь к нему, в сло-
2
Подробнее об этом см.: [12; 13, c. 178—180].
3
«Ибо воспринять писателя — это значит до известной степени воспроизве-
сти его, повторить за ним вдохновенный процесс его собственного творчества. Читать — это значит писать» [7, с. 25].
Т. А. Алпатова
107
вах, которые и сами по себе — не только слова, они направляют нашу мысль и чувство в сферу духа, они — «живые классические способы жизни, или, если угодно, мировые состояния, видоизменения
бытия» [Там же]: «совершенство», «всеведение», «благодать», «любовь», «прощенье», «молитва», «совесть», «грех», «покой», «страдание». Постижением этих субстанциональных начал существования
живет истинное искусство; их открывает для себя взыскующее «око
читателя», о котором пишет Ильин. И Шмелев в данном случае для
него — художник, в творчестве которого этот порыв в сферу духа
воплощен наиболее полно и органично и который уже поэтому непостижим для «обычной» критики, осуществляющей свой анализ
вне сферы духовно-эстетических категорий.
Не случайно, анализируя творчество Шмелева, Ильин столь значительное внимание уделяет языку писателя. Язык как самое органичное начало, наименее подверженное рациональному контролю,
вырастающее из самой души художника, потому и может раскрыть
глубинные основы души народа, его психологии и его духа. Это отношению к языку писателя в концепции Ильина сближает его с учениями о языке как воплощении духа народа, сложившимися в Германии в конце XVIII — начале XIX века в творчестве И. Г. Гердера,
К. Ф. Морица, братьев Гримм, В. фон Гумбольдта и постепенно обретавшими популярность в России с конца XVIII столетия [8], а более всего — с 1840-х годов в творчестве Ф. И. Буслаева, К. С. Аксакова, и наконец, А. А. Потебни. Развиваемая И. А. Ильиным концепция литературного языка встраивается в эту линию развития русской
филологической науки, хотя философ развертывает ее несколько в
ином ключе, нежели его предшественники, — это не столько «мифологическая» или «психологическая», сколько собственно духовная
трактовка понятий «язык народа» и «язык писателя» раскрывается в
его работах о Шмелеве и прежде всего в книге «О тьме и просветлении». Именно поэтому язык, стиль, повествование Шмелева обладают, по мысли Ильина, столь необоримой силой: «Отдаваясь этому
стилю, вы чувствуете, что он заставляет вас петь вместе с собой, нестись вперед, спотыкаться, вскакивать, опять нестись, вскрикивать,
взвиваться, обрушиваться и обрывать рассказ от отсутствия воздуха… Он страстен4; и требует страсти от вас. Он певуч; и заставляет
вас петь вместе с собою. Он насыщен; и требует от вас напряжения
всех сил» [3, с. 148]. Это язык, всецело укорененный в глубинах духа
4
Здесь и далее курсив автора.
Аксиологические категории в русской словесности
108
писателя — духа самого народа — и, в конечном итоге, той духовной энергии Художественного Предмета, в истоке которой Ильин
видит в том высшем Откровении, что сумел писатель уловить своим
художественным чутьем и передать в труде, подобном молитвенному. Потому-то слово Шмелева столь безусловно художественно убедительно; даже его словесные изыски — «это… не игра, а неожиданные взрывы смысловых возможностей, вылетающие из души —
то негодующей, то испуганной, то прозревающей» [Там же, с. 150].
Потому-то слово Шмелева и требует от читателя глубочайшей духовной работы — «конгениального парения» [Там же, с. 153]. Потому и удается этому слову — и самому художнику — в этом самозабвенном, бескорыстном и бесстрашном духовном движении осуществить казалось бы невозможное: «Такое слово осуществляет гораздо
больше, чем, кажется, слову вообще дано осуществить. И моментами
самые напечатанные слова кажутся накаленными и расплавленными… И будто не книгу держишь в руках, а огненный свиток: и непонятно, как бумага, простая бумага, “содержит в себе” и передает та-
кое, и сама не загорается» [Там же].
Духовно-эстетическая концепция И. А. Ильина — важная часть не
только творческой биографии самого автора и даже не только развития литературной критики русского зарубежья. Лежащие в основе
этой концепции филологические идеи восходят к наиболее серьезным
авторитетным философско-лингвистическим учениям конца XVIII —
XIX века. И, свободный в своих духовно-эстетических созерцаниях
как от философской отвлеченности представителей немецкого языкознания, так и от позитивистского пафоса собственно научных построений своих предшественников в России, Ильин создает уникальный сплав методологии духовной эстетики и идей той «филологии духа», выявление которой помогает читателю его работ понять истоки
его концепции именно как филолога-исследователя.
1. Хализев В. Е. Спор об отечественной классике в начале ХХ века //
В. Е. Хализев. Ценностные ориентации русской классики. М., 2005.
2. Ильин И. А. Одинокий художник. М., 1993.
3. Ильин И. А. О тьме и просветлении. Книга художественной критики.
Бунин. Ремизов. Шмелев. М., 1991.
4. Потебня А. А. Мыль и язык // А. А. Потебня. Слово и миф. М., 1989.
5. Горнфельд А. Г. Муки слова. 2—3-е изд. М.; Л., 1927.
6. Анненский И. Ф. Книги отражений. М., 1979.
Список литературы
Т. А. Алпатова
109
7. Айхенвальд Ю. И. Вступление // Силуэты русских писателей. М., 1994.
8. Алпатова Т. А. Карамзин-филолог на страницах «Писем русского пу-
тешественника» // Вопросы литературы. 2006. № 4.
9. Горнфельд А. Н. О толковании художественных произведений // Рус-
ское богатство. 1912. № 2. Отд. 2.
10. Литературно-эстетические концепции в России конца XIX — начала
ХХ в. М., 1975.
11. Эльзон М. Д. Литературная критика и теория литературы в журнале «Рус-
ское богатство» (1895—1918) // Литературное наследство. М., 1977. Т. 87.
12. Пономарева Г. М. Анненский и Потебня // Типология литературных
взаимодействий. Тарту, 1983.
13. Черкасова А. В. Мотив «зеркальности» в критической прозе И. Ф. Ан-
ненского // Взаимодействие литератур в мировом литературном процессе:
Проблемы теоретической и исторической поэтики. Гродно, 1998. С. 178—180.
Л. Н. Дарьялова
(Калининград)
ТВОРЧЕСТВО И. ШМЕЛЕВА
В ОЦЕНКЕ И. А. ИЛЬИНА: ВЗАИМОСВЯЗИ
ФИЛОСОФСКИХ И ЭСТЕТИЧЕСКИХ ПРИНЦИПОВ
Многогранна творческая деятельность Ивана Александровича
Ильина: он был и философом, и культурологом, и публицистом, и литературным критиком, но всегда оставался религиозным мыслителем.
Как культуролог и православный христианин он говорил о причинах глубокого кризиса мировой культуры ХХ века: «Человечество попыталось за последние два века создать культуру без веры, без сердца,
без созерцания и без совести, и ныне эта культура являет свое бессилие и переживает свое крушение»
1
[1, с. 6]. Не обошел он в своей кри-
тике и сферу искусства: «Откуда это разложение в современном искусстве, эта духовная беспредметность, ведущая к бесформенности,
эта кощунственная игра без души и без художественного измерения?
<...> Откуда в беллетристике эта погоня за непристойностью? Чего
хотят люди от искусства? В какую низину и пошлость соскользнут
еще так называемые “художники”»? [Там же, с. 192]. Философ сопрягает разрушительные явления в культуре с общими историческими
тенденциями, с природой демократии, утратившей свой созидатель-
1
Здесь и далее в цитатах курсив автора.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]