Что слышит поэт Бродский и поэтика перекличек

Но, как сурово утверждает опись,

он сам принадлежит ему. Увы,

все виды обладанья таковы. Сатир — не исключенье. Посему в его мошонке зеленеет окись.

<…>

Нас ждет не смерть, а новая среда. От фотографий бронзовых вреда

сатиру нет. Шагнув за Рубикон,

он затвердел от пейс до гениталий. Наверно, тем искусство и берет,

что только уточняет, а не врет,

поскольку основной его закон, бесспорно, независимость деталей.

<…>

(2, 240)

Хотя строфика произведений не совпадает (у Григорьева шестистишие с Ронсаровой рифмовкой ааБввБ, у Бродского восьмистишие на четыре пары рифм — аабВггбВ), она конструктивно схожа. Между двумя смежными рифмами находится звуковой комплекс, который образует с парным к нему созвучием кольцо. Если у Григорьева — одна кольцевая рифма, то у Бродского их две, с женской и мужской клаузулами, а сами рифмы разделены интервалом в три строки.

Тождественна ритмика начальных строк. Они начинаются двусложным словом (стопобойный ритм выделяет у Григорьева три лексемы), а пропуск ударения приходится на четвертый сильный слог: «Опять ведут щенка на поводке» (Григорьев); «Сатир, покинув бронзовый ручей» (Бродский). Это совпадение обусловлено преобладанием данной ритмической формы в звучании 5 ст. ямба, хотя нельзя исключать и влияния ритмической памяти.

Литературные, мифологические и философские контекс­ ты стихотворения «Подсвечник» отмечены А. А. Житеневым 76.

76 Житенев А. А. Поэзия неомодернизма. СПб., 2012. С. 309–312. См. также интерпретации стихотворения и комментарии к нему в работах: Рыбальченко Т. Л. Семантика статуи в стихотворениях И. Бродского, И. Жданова, А. Кушнера // Критика и семиотика. 2011. Вып. 15. С. 179–181; Онипенко Н. К. О смысловой глубине лингвистического анализа текста (на примере

112 ГЛАВА2.СРЕДИСОВРЕМЕННИКОВ

Для Григорьева они, пожалуй, не актуальны, но идея обладания как исходный мотив сюжетной коллизии определяет смысловой посыл текста. Если у Бродского сатир, вопреки описи, считает канделябр своим («вещь, принадлежащая ему»), то у Григорьева грамматически не выраженный субъект полагает таковым «щенка на поводке».

С «Подсвечником» стихотворение о щенке и искусстве роднит аллегоричность сюжета. Он важен не сам по себе, а как иллюстрация абстрактной идеи. Причем в ее реализации можно усмотреть признаки художественной логики барокко, когда «предмет оказывается отправной точкой для моделирования нравоучительного, этически обязывающего сюжета» 77.

Наконец, о возможном генетическом контакте между текстами свидетельствует enjambement по типу contre-rejet. Позицию стихотворного переноса у Григорьева занимает союз «однако», у Бродского — междометие «увы» и местоименное наречие «посему». Несмотря на разницу в ритмических окончаниях, сам интонационный ход, акцентирующий семантическую роль неполнозначных слов, говорит о формульности данного типа переноса в сознании младшего поэта.

Осознавал ли Григорьев ритмическую и семантическую связь с Бродским? Сопоставление текстов прямого ответа на этот вопрос не дает. Однако ситуация может проясниться, если привлечь биографический материал.

По воспоминаниям одного из современников, к смерти Бродского Григорьев отнесся довольно странно:

…Гена признался, что когда умер Бродский, ему сразу полегчало и он ощутил эйфорию, как будто его ­какой-то черт отпустил.

Ему было настолько весело, что он написал около сорока сти-

хотворений. Он ходил всюду и говорил людям: «Какой праздник! Иосиф отправился в лучший мир. Ему наконец­ -то будет хорошо.

А то он, несчастный, так страдал. Человек без всего. Без языка, без родины» 78.

грамматического анализа стихотворения И. Бродского «Подсвечник») // Рациональное и эмоциональное в русском языке. М., 2015. С. 179–184; Кружков Г. «Подсвечник» И. Бродского и кое-что об «Исааке и Аврааме» // Звезда. 2018. № 5. С. 29–36.

77Житенев А. А. Поэзия неомодернизма. С. 312.

78Ахматов А. Трагичен ли гений? верь в огонь ада!

114 ГЛАВА2.СРЕДИСОВРЕМЕННИКОВ

2.5. «Мой лучший адресат…».

Из поэтического диалога Е. Рейна с И. Бродским 80

В этом параграфе речь пойдет о двух примерах взаимодействия между стихотворениями Е. Рейна и И. Бродского, хотя число подобных перекличек, подтверждаемых лексикой, синтаксисом и ритмом, довольно велико. Основанием для сопоставления служат структурное сходство и семантическая близость текстов. Цель — показать, как чужая стихотворная форма участвует в поэтическом диалоге.

«На смерть друга» («Имяреку, тебе…»)—одно из самых известных произведений И. Бродского. Написанное в 1973 г. на смерть С. Чудакова (как оказалось, мнимую) и включенное в книгу «Часть речи» (1977), оно было дорого И. Бродскому «как обобщенный портрет представителя его поколения…» 81:

Имяреку, тебе, — потому что не станет за труд из-под камня тебя раздобыть, — от меня, анонима, как по тем же делам: потому что и с камня сотрут, так и в силу того, что я сверху и, камня помимо, чересчур далеко, чтоб тебе различать голоса — на эзоповой фене в отечестве белых головок, где на ощупь и вслух наколол ты свои полюса

вмокром космосе злых корольков и визгливых сиповок;

имяреку, тебе, сыну вдовой кондукторши от то ли Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой,

похитителю книг, сочинителю лучшей из од на паденье А. С. в кружева и к ногам Гончаровой,

слововержцу, лжецу, пожирателю мелкой слезы, обожателю Энгра, трамвайных звонков, асфоделей,

белозубой змее в колоннаде жандармской кирзы,

одинокому сердцу и телу бессчетных постелей — да лежится тебе, как в большом оренбургском платке,

внашей бурой земле, местных труб проходимцу и дыма,

понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке, и замерзшему насмерть в параднике Третьего Рима.

80Впервые опубликовано: Лирическая эволюция. К 70 летию Дарвина (Михаила Николаевича): сб. статей. М., 2017. С. 279–288.

81Лосев Л. В. Примечания. Т. 1. С. 582.

2.5.«Мойлучшийадресат…».ИзпоэтическогодиалогаЕ. РейнасИ. Бродским 115

Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто.

Человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо,

вниз по темной реке уплывая в бесцветном пальто, чьи застежки одни и спасали тебя от распада. Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон,

тщетно некто трубит наверху в свою дудку протяжно.

Посылаю тебе безымянный прощальный поклон с берегов неизвестно каких. Да тебе и неважно.

(3, 58)

5 ст. цезурованный анапест в сочетании с мемориальной темой вызывает ассоциации как минимум с двумя текстами: «Памяти Н. Я. Данилевского» («Если жить суждено и на свет не родиться нельзя…», 1886) А. Фета и «Голубые глаза и горячая лобная кость…» (1934) О. Мандельштама из «<Стихов памяти Андрея Белого>». Оба стихотворения содержат мужские парные рифмы 82, в то время как Бродский чередует мужские рифмы с женскими (аБаБ). Что касается других ритмических контекстов, представленных в обстоятельной работе Е. П. Сошкина, то они, несомненно, расширяют наши представления о семантике 5-ст. анапеста, хотя генетически с текстом Бродского не связаны 83.

Спустя двадцать лет после создания «На смерть друга» история с Чудаковым получила продолжение в стихотворении Е. Рейна «Эпитафия-2» (1994):

На железной скамейке, что в скверике на Поварской,

на клеенчатой сумке в разгаре московского лета

82О том, что Е. Рейн хорошо чувствует семантику этого размера с рифмовкой аабб, говорит стихотворение «В пересохлых полях, где цыплячьим подшерстком нежнеет трава…» (2012) с посвящением «Памяти кошки Симоши». Кроме первой, шестистопной, и второй, четырехстопной, строк, остальные 18 написаны 5 ст. анапестом с редкими ритмическими перебоями

иузнаваемой синтаксической конструкцией в конце: «Так ступай, поднимайся, оставляя этот мир на потом…» (ср. у Мандельштама: «Так лежи, молодей

илежи, бесконечно прямясь»).

83Сошкин Е. Между могилой и тюрьмой: «Голубые глаза и горячая лобная кость…» на стыке поэтических кодов (Статья первая) // Блоковский сборник. Тарту, 2010. Вып. 18: Россия и Эстония в XX веке: диалог культур. С. 56–79. См. попытку семантизировать Ан5 у Бродского: Кукулин И. Образно-смысловая традиция русского пятистопного анапеста в раннем творчестве И. А. Бродского // Иосиф Бродский: творчество, личность, судьба. СПб., 1998. С. 133–134.

116 ГЛАВА2.СРЕДИСОВРЕМЕННИКОВ

он лежал, привалившись откровенно больной головой,

все еще не признавшей козырную масть камуфлета.

Боже мой, неужели? Какая тут речь о кирзе, белозубой змее и каких-то застежках распада — вот он сел на скамейке во всей погоревшей красе и, увидев меня, приосанился, как для парада.

Что-то он бормотал: «Ипполит, Ипполит, Ипполит» — из античных ли штудий, а может из собственных версий, но все слышалось мне: «и болит, и болит, и болит»,

так он пальцем крутил, словно в мозг добиваясь отверстий.

Аведь верно — ему услужали Эрот и Гермес, это он наводил многоумную тень на экраны,

почему же его не спасает всемирный прогресс,

с глаз долой отправляя куда-нибудь в дальние страны?

Абыть может, был прав этот заокеанский поэт, схоронивший его невзначай посреди перевала…

Он остался на той половине дороги, и нет

эпитафии лучше, хоть эта судьбу переврала 84.

Это тот же 5 ст. анапест с рифмовкой аБаБ, но с бóльшим, чем у Бродского, количеством женских цезур.

Трагизм ситуации заявлен уже в заглавии — «Эпитафия-2», причем нумерация указывает на диалогичность текста 85. Если стихотворение «На смерть друга» создавалось Бродским в уверенности, что адресат умер и поэтому произведение можно условно назвать эпитафией 86, то Рейн дает жанровое обозначение «эпитафия» тексту о человеке, который жив. Несмотря на разницу пресуппозиций, стихотворения сближает установка на мортальность: оба поэта прощаются с одним и тем же героем до «срока».

«На смерть друга» настолько закрепилось в поэтическом сознании, что неожиданная встреча Рейна с Чудаковым оказалась ритмически и семантически предрешена. Связь с текстом-­ источником эксплицирована не только в заглавии, стихотворном

84Рейн Е. Мой лучший адресат…: стихотворения. М., 2005. С. 180–181.

85В журнальной публикации (Знамя. 1997. № 1) и в книге стихов Е. Рейна «Балкон» (1998) заглавие «Эпитафия» эту диалогичность не маркировало.

86В классической эпитафии субъект высказывания — сам умерший.

2.5.«Мойлучшийадресат…».ИзпоэтическогодиалогаЕ. РейнасИ. Бродским 117

размере, но и в лексических цитатах («Какая тут речь о кирзе, / белозубой змее и каких-то застежках распада…»), перифразе («…прав этот заокеанский поэт, / схоронивший его невзначай…»).

Явление Чудакова по-булгаковски буднично и прозаично: «в скверике на Поварской, / …в разгаре московского лета / …привалившись откровенно больной головой…» Отталкиваясь от романтических деталей Бродского, рисующего портрет «люмпенизированного человека богемы» (Л. Лосев), Рейн создает скорее образ городского сумасшедшего, похожего на отставного генерала Иволгина («приосанился, как для парада»). Его невнятная речь с повторением имени Ипполит — отсылка не только к античной трагедии, сюжету об Ипполите в искусстве, в том числе из поэтического прошлого самого Чудакова («Ипполит, в твоем имени камень и конь…» 87), но и к умирающему герою Достоевского, чья речь также невнятна. Мотив вращения («так он пальцем крутил, словно в мозг добиваясь отверстий») обнаруживает параллель со строками 5 ст. анапеста в стихах Бродского: «Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть…» («Конец прекрасной эпохи») или «…центробежной иглой разгоняя масштаб круговерти» («Bagatelle»). Эти переклички свидетельствуют о тесной ритмической связи между стихотворением Рейна и поэзией Бродского.

Широкая эрудиция и одновременно склонность Чудакова к различным, не всегда благопристойным авантюрам материализуется в его «дружбе» с древнегреческими богами — Эротом и Гермесом. Упоминается также талант Чудакова-кинокритика: «это он наводил многоумную тень на экраны» 88. Отсюда мысль автора о спасительной для героя эмиграции. Однако гуманистический порыв тут же сменяется позицией художника: гениальное произведение, даже если оно «перевирает» судьбу реального человека, правдиво по определению.

Второе стихотворение Рейна, «Ночь на Сан-Марко» (2011), принадлежит к типологической группе стихов in memoriam и

87Стихотворение было напечатано в 1980 г. в первом томе «Антологии новейшей русской поэзии “У Голубой Лагуны”» (составители К. Кузьминский

иГ. Ковалев).

88Некоторые его кинорецензии выходили под чужими именами.

2.5.«Мойлучшийадресат…».ИзпоэтическогодиалогаЕ. РейнасИ. Бродским 119

Воин, пред коим многие пали

стены, хоть меч был вражьих тупей,

блеском маневра о Ганнибале напоминавший средь волжских степей. Кончивший дни свои глухо, в опале,

как Велизарий или Помпей.

Сколько он пролил крови солдатской в землю чужую! Что ж, горевал?

Вспомнил ли их, умирающий в штатской белой кровати? Полный провал.

Что он ответит, встретившись в адской области с ними? «Я воевал».

К правому делу Жуков десницы больше уже не приложит в бою. Спи! У истории русской страницы хватит для тех, кто в пехотном строю смело входили в чужие столицы, но возвращались в страхе в свою.

Маршал! поглотит алчная Лета

эти слова и твои прахоря.

Все же, прими их — жалкая лепта родину спасшему, вслух говоря.

Бей, барабан, и, военная флейта,

громко свисти на манер снегиря.

(3, 73)

Размер — 4 ударный дольник с тенденцией к логаэдизации: из 30 строк 17 — логаэды с цезурой после 5 го слога и 13 — 4 ст. дактили. Строки сгруппированы в пять шестистиший с рифмовкой АбАбАб. Исключение — первая строфа: АбАббА 91.

«Ночь на Сан-Марко» Рейна написано переходной метрической формой от 4 ст. дактиля к 4 ударному дольнику: из 24 строк 17 — дактили (71 %) и 7 — дольники (29 %) 92. Стихотворение

91Федотов О. И. «На манер“Снигиря”» (о стихотворении «На смерть Жукова») // Иосиф Бродский: проблемы поэтики. М., 2012. С. 209.

92Условной цифрой, по достижении которой стихотворение считается принадлежащим к соответствующему метру, является 75 %. Если не менее 75 % строк принадлежит к определенному метру, то стихотворение написано этим метром. В нашем случае этот показатель — 71 %.

120 ГЛАВА2.СРЕДИСОВРЕМЕННИКОВ

состоит из четырех шестистиший, связанных Ронсаровой рифмовкой: ААбВВб.

Это структурное сходство — результат диалогичности текста, который обнаруживает семантическую параллель со стихотворением «На смерть Жукова». Нобелевская медаль Бродского («Спит мой товарищ в обнимку с медалью»), полученная из рук короля Швеции, — своеобразный аналог маршальского жезла. Эта награда кардинально меняет положение Бродского в литературной иерархии 93, символически превращая его в «маршала поэзии» 94. Неслучайно в смерть он «уехал», подобно Жукову, «в регалии убранный» («в обнимку с медалью»). Стихотворный ритм, вызывающий в памяти строки «На смерть Жукова», продуцирует образы и мотивы из круга военной топики: «обелиск», «перегон», «не промахнешься», «балахон» 95.

Финал стихотворения — ключевая отсылка к тексту Бродского. Спасший родину Жуков сам стал жертвой тоталитарного режима; он и его солдаты «смело входили в чужие столицы, / но возвращались в страхе в свою». Рейн подхватывает имперскую тему:

Спи под разгулом славы и влаги, Княжество спасший, точно варяги, Уголь затепливший в печке богов.

Покоящийся на Сан-­Микеле Бродский совершил то, что сопоставимо по значимости с деяниями Жукова. Если полководец

93См. обыгрывание роли Бродского как литературного «гуру» в шутливом стихотворении Л. Виноградова: «Как посмотрит Бродски / на мои две строцки, / так и скажет Бродски, / что они уродски. / А за ним и Лосефф / скажет, как Иосиф» (Виноградов Л. «Как посмотрит Бродски…» // Полухина В. Из не забывших меня: Иосифу Бродскому. In memoriam. Томск, 2015. С. 231).

94Ср. с метафорой воинского звания в стихотворении «Меня упрекали во всем, окромя погоды…» (1994): «Но скоро, как говорят, я сниму погоны /

истану просто одной звездой. // Я буду мерцать в проводах лейтенантом неба…» (4, 173).

95Как показала М. В. Акимова, «военная тематика и высокие жанры» составляют один из «двух основных идеологических векторов» в разработке этого размера начиная с конца XVIII в. (Акимова М. В. Семантика 4 стопного дактиля с односложным цезурным усечением в русской поэзии XVIII —начала XIX в. // Славянский стих. VII: Лингвистика и структура стиха. М., 2004. С. 308).