Что слышит поэт Бродский и поэтика перекличек

2.3.СтихотворенияО. ОхапкинаиИ. Бродскогоконца1960 х:поэтикавзаимодействий 101

в окружении «мрачного тревожно-динамического пейзажа в“Лесном царе”Жуковского — Гёте» 64:

Кто там скачет, кто мчится под хладною мглой, говорю,

одиноким лицом обернувшись к лесному царю, — обращаюсь к природе от лица треугольных домов:

кто там скачет один, освещенный царицей холмов?

(1, 210)

Если в «Ты поскачешь во мраке…» иллюзорный мир лишен контактов с миром физическим, то Охапкин совмещает два пространства: мифологическое («…сам Азраил / Низким басом в октаву гудит, будто перьями крыл / Рассекает…») и городское с его тревожными ночными звуками. Тема мрачных предчувствий, развиваемая в балладе Бродского, получает у Охапкина эсхатологическое объяснение. При этом внушаемый мифологией Петербурга страх гибели оттеняется иронией:

Уж не скорая ль помощь, сиреною полночь раздрав,

Приближается к месту провала под землю? Госздрав Громогласен бывает и страшен в ночи, как труба

Гавриила… Госздрав — не советская ль наша судьба?

(с. 47)

В балладе Бродского слово «судьба» не встречается, но тема судьбы явлена в романтических образах коня, всадника, ночной скачки. Единство этих образов складывается в символ человеческой жизни, который открывается нам в сновидениях:

Нет, не думай, что жизнь — это замкнутый круг небылиц, ибо сотни холмов — поразительный круп кобылиц,

на которых в ночи, но при свете луны, мимо сонных округ,

засыпая, во сне, мы стремительно скачем на юг.

(1, 210–211)

64 Свитенко Н. В., Сомова Е. В. «Раскачивался маятник в холмах — раскачивался мальчиком во сне»: интертекстуальные контрапункты в балладе И. А. Бродского «Ты поскачешь во мраке…» // Юбилейное: Вопросы истории, поэтики и интерпретации русской литературы: материалы Междунар. заоч. науч.-практ. конф., посвящ. писателям-­юбилярам, в рамках Года литературы в России, 10 июля — 20 окт. 2015 г. Краснодар, 2015. С. 213.

102ГЛАВА2.СРЕДИСОВРЕМЕННИКОВ

Вэтом динамичном мире субъект перемещения — человек. Двигаясь по пересеченной местности (холмы, овраги, ручей, лес, запруды, плотины), герой Бродского преодолевает пространство

иэтим реализует свое балладное назначение 65. Его мироощущение тревожно, но не трагично, как у лирического «я» Охапкина, который находится в замкнутом пространстве («Это что там за окнами ночью так жутко молчит?»). В отличие от всадника Бродского, субъект стихотворения «В ночь на весну» охвачен ночным страхом. В нем не без помощи балладных коннотаций, закрепленных за 5 ст. анапестом, проступает что-то жуткое и неотвратимое, похожее на смерть:

В этот март, как и в детстве, приходит весна, чёрный страх, Будто в пропасть лавина несётся, седая впотьмах… Это время сдвигает пространства сыпучий уклад И невольно мне душу приводит в глубокий разлад.

Ведь не шутка воскреснуть, но прежде всерьёз умереть.

Что там в небе творится? Весна или чёрная смерть?

Сколько душ не осилят сегодня ночных перемен!

(с. 47–48)

Лексический сигнал контактной связи стихотворений Охапкина и Бродского — наречие «впотьмах». В «Ты поскачешь во мраке…» оно, как и «В ночи на весну», грамматически связано с глаголом, обозначающим стремительность движения, и стоит в рифменной позиции: «Ну и скачет же он по замершей траве, растворяясь впотьмах, / возникая вдали, освещенный луной на бескрайних холмах…» (1, 210). Однако определить, что перед нами—случай цитации или пример «ритмико-лексико- синтаксических формул и клише» 66, затруднительно.

В финале обоих текстов возникает мотив ветра. У Бродского он образует единство со стихиями леса и воды. Таинственный мир природы отзывается в герое непонятной болью, мешающей почувствовать приход весны. Ветер раскачивает кроны деревьев,

65Л. В. Лосев склонен рассматривать «скачущего всадника как классическую метафору поэтического воображения, создающего свой мир по подобию природного (конь ассоциируется с крылатым конем греческой мифологии Пегасом)» (Лосев Л. В. Примечания. Т. 1. С. 450).

66Пильщиков И. «Ante hoc, ergo propter hoc». С. 195.

2.3.СтихотворенияО. ОхапкинаиИ. Бродскогоконца1960 х:поэтикавзаимодействий 103

и их шум навевает сон, который с учетом лермонтовского контекста («…Темный дуб склонялся и шумел») соотносим не со смертью, а с жизнью:

Ты мой лес и вода! кто объедет, а кто, как сквозняк,

проникает в тебя…

<…> потому что не жизнь, а другая какая-то боль

приникает к тебе, и уже не слыхать, как приходит весна; лишь вершины во тьме непрерывно шумят, словно маятник сна.

(1, 211)

У Охапкина западный ветер также связан с весенним пробуждением природы. При этом он наделяется духовно-­ преобразующей функцией — изменить тех, кого мартовской ночью пощадил Господь. Так весна, обнаруживая амбивалентную сущность, превращается из «гиблого времени» в знак перемен, символ обновления жизни:

<…> Чтобы ветер заморский с утра в наши фортки влетел

И оставленных жить изменил чуть приметно на миг, Дабы праздником стал гиблый времени мартовский сдвиг.

(с. 48)

Как видим, в стихотворениях Охапкина конца 1960 х — начала 1970 х встречаются ритмико-семантические ходы, напоминающие стилевые приметы Бродского. Биографическая предпосылка этих перекличек — дружба поэтов, сохранявшая отношения ученичества — наставничества («…ты ведь знаешь, / Как третий год мои длинноты правишь»). С теоретической точки зрения говорить о «цитате» здесь не вполне корректно. Перед нами не столько элементы чужого текста, включенные в «свой» текст и обогащающие его новыми смыслами (что составляет суть интертекстуального анализа), сколько процесс усвоения автором поэтической памяти, приводимый в действие механизмом стиха. Как правило, ритмические структуры находятся за порогом авторского сознания, но для исследователя они достаточно надежный источник обнаружения как случайных совпадений, так и генетических форм межтекстовых взаимодействий.

104ГЛАВА2.СРЕДИСОВРЕМЕННИКОВ

2.4. О перекличках у ленинградских поэтов 1970 х: Г. Григорьев и И. Бродский 67

В ленинградской поэзии 1960 х, по воспоминаниям ее представителей, самой влиятельной фигурой был И. Бродский, хотя на роль «первого поэта» выдвигались Л. Аронзон, Г. Горбовский, В. Соснора, С. Красовицкий, А. Волохонский 68. Сильное воздействие Бродский оказывал на молодых авторов, а после известных событий, спровоцировавших его отъезд из СССР в 1972 г., это влияние только усилилось. Ниже речь пойдет о трех стихотворениях Г. Григорьева (1950–2007), которые метрически (5 ст. ямб

смужскими и женскими окончаниями) и семантически связаны

стремя поэтическими текстами Бродского 1960 х гг.69

Судя по мемуарным источникам, симпатии к нобелевскому лауреату Григорьев не испытывал и его репутации не признавал. Он считал, что Бродский получил премию незаслуженно и учиться надо не у него, а у других питерских авторов, к сожалению забытых: И. Михайлова, Н. Брауна, А. Гитовича 70. Став известным в петербургских литературных кругах, Григорьев сохранил эстетическую независимость от своего знаменитого земляка. Тем интересней стихотворения, в которых ощущается влияние Бродского.

Одно из них датировано 1974 г.:

Осенней ночью, бледен и небрит,

как после всенародного гулянья,

67Впервые опубликовано: Динамическая поэтика / Поэтическая динамика: сб. статей к юбилею Дины Махмудовны Магомедовой. М., 2019.

С.71–80.

68См.: Давыдов Д. М. Ленинградские поэты 1950–1960 х: поиск «главной фигуры» // Иосиф Бродский: проблемы поэтики. М., 2012. С. 367–378.

69Метрический параметр вводит ограничение на выбор текстов, оставляя за пределами нашего внимания, например, стихотворение Г. Григорьева «Васильевский остров» (1971). Написанное 5 ст. ямбом с чередованием мужских и дактилических рифм, оно содержит лексемы и мотивы, отсылающие к «Стансам» Бродского 1962 г.: «Ни страны, ни погоста / не хочу выбирать…» (2 ст. дактиль с рифмовкой АбАб…).

70Ахматов А. Трагичен ли гений? верь в огонь ада! // Б. м., 2015. (URL: https://www.proza.ru/2015/05/30/1930 — дата обращения 29.12.2018.)

106 ГЛАВА2.СРЕДИСОВРЕМЕННИКОВ

<…>

Уснули тюрьмы, замки. Спят весы

средь рыбной лавки. Спят свиные туши. Дома, задворки. Спят цепные псы.

В подвалах кошки спят, торчат их уши.

<…>

(1, 231)

Подобно Бродскому, Григорьев использует полноударные формы 5 ст. ямба, хотя и значительно реже — только в трех стихах (4, 6 и 8 й). По контрасту с ними выделяется экзотическая для данного размера двухударная строка («пятнадцатиминутный интервал»), которой нет в «Большой элегии…». Вместе с тем в «Осенней ночью…» встречаются случаи стихотворного переноса: «Стоит / глухая ночь», «они всегда названивали через / пятнадцатиминутный интервал», «И поневоле / стоят Кутузов и Барклай де Толли / на постаментах каменных своих». Два из них — contrerejet и double-rejet — созвучны enjambements Бродского в «Большой элегии…»: «К лесам / он лошадь повернет движеньем резким», «И так он одиноко / плывет в снегу. Повсюду холод, мгла…».

Помимо описания городской ночи, стихотворения объединяет одна композиционно-­речевая особенность — многократный повтор ключевой глагольной лексемы. У Бродского таких лексем две («уснуть» и «спать» 72), у Григорьева — видовая глагольная пара «стоять» / «постоять». При этом семантика слова «стоять» вполне соответствует значениям «замереть», «застыть», «уснуть».

Стихотворения сближают образы, которые маркируют пространство крупного (столичного) европейского города на воде. Причем пространство здесь не столько географическое, сколько культурное:

72 Так, повтор слова «спать» может служить знаком цитации «Большой элегии…» в стихотворении Д. Самойлова «Ночной гость» из сборника «Весть» (1978): Бойко С. С. Поэзия Бродского в восприятии современников // Иосиф Бродский: стратегии чтения. М., 2005. С. 473. А в «Малой элегии Иосифу и Джону» С. Сущего глаголы «уснуть» и «спать» становятся, наряду с заглавием, главными лексическими цитатами: «Уснул окрестный город, лес, поля. / В медвежью полость завернув границы, / спит север. В море два-три корабля / не в силах на волне пошевелиться. / Россия спит, душа её и ум…» (Сущий С. Из Ростова // Знамя. 1999. № 9. С. 133).

2.4.Оперекличкахуленинградскихпоэтов1970 х:Г. ГригорьевиИ. Бродский 107

Различия произведений проявляются в замысле, тематике, проблематике. Если в «Большой элегии…» Бродский, открыв для себя английского проповедника и поэта Джона Донна (John Donne, 1572–1631), решает, прежде всего, вопросы композиции, положения «тела в пространстве» 73, обращаясь попутно к вечным проблемам человеческого бытия, то Григорьев в «Осенней ночью…» создает образ уснувшей Северной столицы. Ее ночному созерцанию лирический субъект предпочитает нечто более целенаправленное и конкретное — возвращение к любимой женщине. При этом развертывание двух текстов строится на основе «каталога образов» — индивидуального, как принято считать, приема Бродского. Наиболее последовательно он реализовался в «Большой элегии Джону Донну», мир которой включает

157предметов 74.

Вотличие от Бродского, расширяющего пространственные круги, Григорьев завершает стихотворение мотивом, которым текст открывается: возвращение мужчины к женщине. Повторное обращение к этому мотиву в финале предваряется самоиронией: «И только я, / беспечный и усталый, / неудержимо прохожу сквозь ночь, / движением своим не обольщаясь, / поскольку тоже постоять не прочь…» Отчетливые композиционные различия,

73Бродский И. Книга интервью. С. 162.

74Русова Н. Ю. Колокол Джона Донна // Русова Н. Ю. Тридцать третья буква на школьном уроке, или 33 стихотворения Иосифа Бродского. М., 2014. С. 86.