Цветовое поле города в истории европейской культуры. Монография

«Нулевой» цвет советских городов

ла собой «не замороженный статус-кво, но непрерывную социальную войну»1.

Всоциологических моделях советского общества понятий «социального неравенства», «социальной иерархии», «социального господства» не существовало2. Социальная структура этого времени всеми средствами представлялась одноуровневой, неиерархичной. Официально она включала два равноправных «дружественных» класса (рабочий

икласс колхозного крестьянства), а также трудовую интеллигенцию, которая считалась не классом, а «общественным слоем работников умственного труда». Согласно точке зрения официальной советской науки, в социальной структуре общества этого времени не было какого-либо привилегированного правящего слоя. В цветовом пространстве городов этот символический ряд реализовывался в том, что все города начинали заполняться одинаковыми цветовыми знаками, скрывавшими реально существовавшие социальные различия.

Вдействительности социальная структура советского общества была намного более неоднородной. В нем наблюдались значительные различия между социальными слоями как по параметру власти, так и по показателю престижа3. По признаку

1  Дэвис М. Барон Осман в тропиках // Скепсис. 2008. Ноябрь [Электронный ресурс]. Режим доступа: http:// scepsis.ru/library/id_2260.html (дата обращения 11.05.2012).

2  Трущенко О.Е. Указ. соч. С. 6.

3  Заславская Т. О стратегии социального управления перестройкой // Иного не дано / под общ. ред. Ю.Н. Афанасьева. М.: Прогресс, 1988. С. 13–17; Заславская Т.И., Рывкина Р.В. Социология экономической жизни. Новосибирск: Наука, 1991. С. 407–419; Радаев В., Шкаратан О. Власть и собственность // Социологические исследования. 1991. № 1. С. 50–61; Wesolowski W. Classes, strata and power. London:

Routledge and Kegan Paul, 1979. — 159 р. Радаев В.В., Шка-

221

Глава 8

политической власти основное различие существовало между партийной номенклатурой и всем остальным населением. С точки зрения параметра социального престижа наиболее ярко выделялись значительно различавшиеся по своему уровню и образу жизни высший слой интеллигенции, в который входили крупные ученые, писатели, деятели культуры, верхний слой рабочего класса, состоявший из так называемых ударников труда.

Трансформация социально-классового строения общества не могла не отразиться на социальном делении городского пространства и картине сегрегации. Партийная номенклатура и высший слой интеллигенции заняли бывшие кварталы богатой аристократии и крупной буржуазии. Рабочий класс, как

идо революции, концентрировался на городских окраинах1.

Так, по данным О.Е. Трущенко, в картине сегрегации Москвы первых лет советской власти, высшая партийно-государственная прослойка разместилась в прежних буржуазно-аристократических кварталах столицы, сконцентрировавшись там, где раньше господствовали самые знатные дворянские фамилии

иобладатели крупнейших торгово-промышленных

ибанковских капиталов (выводы сделаны на основании анализа особенностей территориальной привязки ведомственного жилья высших эшелонов советского партийно-государственного аппарата)2. Выявленная характерная тенденция сохранялась до самого конца советской власти, и в первую очередь центральные, внутренние районы советских городов являлись объектом устремления групп, занимав-

ратан О.И. Социальная стратификация. М.: Аспект Пресс, 1996. С. 265–286.

1  Трущенко О.Е. Указ. соч. С. 39–40.

2  Там же. С. 46–47.

222

«Нулевой» цвет советских городов

ших доминирующие социальные позиции (вывод получен из результатов Всесоюзной переписи населения 1989 года)1.

Это происходило потому, что социальная власть над временем стала молчаливо признаваться высшей формой превосходства: «Владеть «старинным», то есть владеть сегодня вещами, которые пришли из прошлого и аккумулируют в себе историю, кристаллизованную в дворянских титулах, замках или «исторических жилищах», картинах и коллекциях, старинных вещах и антикварной мебели, — это значит господствовать над временем, над тем, что труднее всего удержать, посредством всех этих вещей, которые объединяет то, что они достаются только со временем, только через время, только вопреки времени»2.

Из-за признания их историчности центры городов, старинные городские пространства и антикварные здания становились наиболее привлекательными для членов общества, в котором неважным стало происхождение.

Очень важным моментом в понимании цветовых пространств советских городов этого времени было то, что такие пространства материального цвета растягивались, преодолевали замкнутость центра и заполняли всю городскую ткань. Хотя в советскую эпоху продолжила существовать роль социального законодателя сегрегации, теперь эту роль, принадлежавшую номенклатуре, как, впрочем, и ее исключительные привилегии, и даже само ее существование, в отличие от правящего дворянского сословия в старой России, принято было скрывать за завесой секретности. Выраженный дисбалланс социокультурных возможностей,

1  Там же. С. 48–54.

2  Bourdieu P. La distinction. Paris: Minuit, 1979. С. 78. Цит. по: Трущенко О.Е. Указ. соч. С. 76.

223

Глава 8

возникший между небольшим привилегированным классом политической элиты, партийных и государственных чиновников и массами населения, здесь публично замалчивался. Реально обозначавшуюся в советском обществе социальную дифференциацию не афишировали и маскировали. Совершалось то, что П. Бурдье называет «занесением социальных реальностей в физический мир»: «В иерархизированном обществе не существует пространства, которое не было бы иерархизировано и которое не выражало бы иерархии и социальные дистанции в более или менее деформированном и, в особенности, замаскированном виде посредством действия натурализации, вызывающей устойчивое занесение социальных реальностей в физический мир. Различия, произведенные посредством социальной логики, могут, таким образом, казаться рожденными из природы вещей»1.

Для того, чтобы замаскировать реально произошедшие «деклассирование» общества и превращение его структуры в двухмерную, вертикальную, состоящую из управляемых и управляющих, и создавать ощущение причастности простых горожан к высокой культуре, высоким нравственным идеалам, которые теперь, в этом новом, социально справедливом обществе, стали доступны всем, хорошо подошел «сталинский ампир». Поначалу сводившийся к предпочтению симметричных композиций, к появлению карнизов простейшего профиля, к робкому обращению к дорическому ордеру, он постепенно оформился в понимание города преимущественно как мощного средства воздействия государственной идеологии на массовое сознание. Перед архитекторами ставилась задача «разъяснения политических идей социальной гармонии и экономического про-

1  Бурдье П. Социология политики: пер. с фр. / сост., общ. ред. и предисл. Н.А. Шматко. М.: Socio-Logos, 1993. С. 36.

224

«Нулевой» цвет советских городов

цветания через архитектурно-художественные образы. А это, в свою очередь, требовало выработки достаточно стереотипных, понятных массовому сознанию приемов градоформирования, использующих художественный язык классического архитектурного наследия в качестве своеобразного символа приобщенности советского зодчества к традициям мировой культуры»1.

В 1930-е годы в архитектуре появился и быстро распространился в городском пространстве особый тип крупных общественных сооружений, который метафорически обозначался понятием «дворец». Вместе с термином в архитектуру пришли привычные атрибуты дворцовых построек: монументальность, декоративная насыщенность, масштаб, торжественная симметрия, четкий ритм членений. Знаком дворца стало использование в оформлении фасадов элементов классического ордера. Дворцы представляли собой величественные здания, которые символизировали общественное благополучие

ипроцветание. Их создание было идеологическим заказом советского государства. Для этой цели использовались и готовые национализированные здания, которые раньше принадлежали представителям состоятельных слоев населения и церкви.

По данным М. Близнаковой, 22 500 зданий по стране (в том числе 18 000 загородных особняков) были превращены в рабочие клубы, а 543 особняка переоборудованы в дома отдыха для рабочих. «Таким образом, бедный фабричный рабочий и забитый крестьянин смогли не только увидеть, но

и«примерить на себя» роскошные апартаменты, созданные правящим классом и являвшиеся «пределом мечтаний» среднего рабочего человека. Для

1  Косенкова Ю.Л. Указ. соч. С. 58.

225

Глава 8

бедняка эти дворцы и резиденции символизировали силу, власть и «хороший вкус»…»1.

Борьба с религией в 1930-е годы привела к массовому уничтожению культовых построек, часто игравших роль общегородских доминант. Страдали не только религиозные, но и гражданские сооружения. М.И. Мильчик удачно выразил настроение этой эпохи: «пафос строительства нового мира, отношение к старому как к «хламу истории». И далее: «Стремление как можно быстрее изменить соотношение между «новым» и «старым» в пользу «нового» часто приводило к бездумному и тотальному сносу»2. На месте старых архитектурных доминант в особо значимых точках намечалось строительство зданийсимволов новой культуры, которые должны были стать новыми культовыми постройками.

В соответствии с декретом правительства «О типе жилого дома» от 14 июля 1932 года все дома должны были состоять из отдельных квартир, и каждый жилой дом должен был иметь «свой неповторимый облик». Архитектурные ансамбли предвоенных лет должны были формировать облик города, соответствующий социалистической эпохе. На первый план выдвигалась идея архитектурно-художествен- ного выражения гармоничного развития социалистического города. Основной задачей архитектуры стало создание парадных ансамблей, которые должны были постепенно заполнить все городское пространство.

1  Близнакова М. Советское жилищное строительство в годы эксперимента: 1918–1933 годы // Жилище в России: век ХХ. Архитектура и социальная история: монографический сборник / сост. У. Брумфилд, Б. Рубл. М.: Три квадрата, 2001. С. 53.

2  Мильчик М.И. Исторический город и современная архитектура. Л.: Знание, 1990. С. 4.

226

«Нулевой» цвет советских городов

В.Паперный считает, что именно в эти годы

всоветской культуре произошла смена модели взаимодействия человека и окружающего его жизненного пространства. Он выделяет две модели, используя для их обозначения термины «культура 1» и «культура 2». Под культурой 1 понимается комплекс культурных норм и ценностей, которые доминировали в России в период с 1917 по 1932 год; под культурой 2 — в период с 1932 по 1954 год. Таким образом, автор считает 1932 и 1954 годы переломными в истории советской архитектуры. 1932 год — изза постановления Центрального комитета ВКП(б) «О перестройке художественных организаций», которое заменило все независимые творческие организации архитекторов подконтрольным государству Союзом советских архитекторов. 1954 год — изза Всесоюзной конференции строителей, которая «подвела черту под эпохой «украшательского» стиля в архитектуре и сделала акцент на внедрении индустриальных методов в архитектуру и жилищное строительство»1.

По мнению автора, культура 1 не выделяет человека из массы, в ней доминируют идеи коллективизма, коммунального существования. Вследствие этого культура 1 характеризуется стремлением к го-

могенности пространства, культура 2, наоборот, к его дискретности и иерархичности. В 1930-е годы право на владение домами перешло от города к предприятиям и министерствам. Когда предприятие или министерство получало в свое распоряжение тот или иной дом, все, кто не принадлежал к данной отрасли, автоматически выселялись. Возникла своего

1  Паперный В. Мужчины, женщины и жилое пространство // Жилище в России: век ХХ. Архитектура и социальная история: монографический сборник / сост. У. Брумфилд, Б. Рубл. М.: Три квадрата, 2001. С. 90.

227

Глава 8

рода «черта оседлости», аналогичная той, которая существовала в России для евреев в XVIII и XIX веках, но теперь базировалась на профессиональной, а не религиозной принадлежности1.

При таком переходе от одного из обозначенных типов культуры к другому, с одной стороны, городская сегрегация получала свободу выражения и отчетливо проявлялась в ткани городского пространства. Однако создаваемый образ пускал в данном случае наблюдателя по ложному следу, демонстрируя не реально существовавшую в городах этого времени социальную иерархию, а показывая лишь гораздо более социально безобидную профессиональную стратификацию — равноправную и «дружественную».

Все архитектурные объекты этого времени символически отражали идеи эпохи и в той или иной степени имели знаковые дополнения. Метафоричность и эмблематика здания могла выражаться непосредственно в его форме. В этом случае рисунку или надписи подчинялась объемно-пространственная структура сооружения. При этом символическая форма часто была очевидна лишь на чертеже и не воспринималась прохожим или зрителем. В дальнейшем тенденция подчинения формы архитектурных объектов символической образности трансформировалась в использование орнаментов и накладных знаков-эмблем: «там, где синтаксическую основу стилевого потока нельзя было перенести на структуру объекта, — пишет А.В. Иконников, — его «присутствие» утверждали в виде накладного орнамента и знаков-эмблем, а объекты, орнаментация которых была явно неуместной, почитались по самой своей природе неэстетичными и заведомо исключались

1  Там же. С. 96.

228

«Нулевой» цвет советских городов

из эстетически организованной среды…»1. Большую роль в создании образного строя архитектурных объектов играли скульптурные дополнения — эмблемы, гербы, гирлянды, фигуры людей.

Распространенным средством символизма архитектурных построек этого периода снова стал цвет, точнее, иллюзия его отсутствия. Здания, как правило, окрашивались в естественные цвета, имитирующие долговечные строительные материалы. В городскую палитру добавился и быстро приобрел популярность особый розоватый оттенок. Доминирование телесно-розового в колористике предвоенного города В. Паперный объясняет тем, что мерой всех вещей в этот период становится человек. Архитектура должна была ориентироваться на архитектонику жизнерадостного, здорового, хорошо сложенного человека. Такое антропоморфное представление архитектуры привело к неосознанной имитации человеческой кожи (а потому этот цвет тоже воспринимался как нулевой знак) и достигло апогея в начале 1950-х годов, когда почти все дома были облицованы телесно-розовой керамической плиткой. Стены внутренних дворов, как и полагается внутренностям, были без «кожи»2, т.е. не имели окраски.

Заполнявшие всю городскую ткань материальные оттенки хорошо передавали идею неподвластности происходящего историческому времени, которая связывалась именно с этими цваетами, прежде всего, из-за их «цветовой константности» (color solidity), о которой писал А. Озанфан3 и которой

1  Иконников А.В. Функция, форма и образ в архитектуре. С.49.

2  Паперный В. Указ. соч. С. 90–103.

3  Ozenfant A. Color Solidity // Architectural Review. 1937. No. 81 (May). P. 243–246.

229

Глава 8

исторически обладали далеко не все красители в одинаковой степени. Термин «цветовая константность», заимствованный из психологии зрительного восприятия, обозначает психологическую способность воспринимать цвет предмета как постоянный, несмотря на изменение спектрального состава падающего на него света, и не замечать реально происходящих с цветом объекта изменений.

С точки зрения психологии, константность цветовосприятия оказывает заметное влияние на то, что мы воспринимаем окружающую среду как нечто стабильное. Похожую функцию выполняли материальные цвета в городском пространстве, где цветовая константность действительно была крепко связана с количеством и типом применявшихся пигментов. В то время как естественный цвет материала был неподвержен изменениям во времени, стабилен, прочен и надежен, поверхности, покрытые яркой краской, со временем теряли свои качества, по сути разрушая общее впечатление от постройки.

Стойкость материальных оттенков позволяла цветовому пространству города «сохранить свое достоинство, внушало чувство безопасности и защищенности, которые обычно связывают с долговременными, устойчивыми качествами», — пишет А. Озанфан. И наоборот, к недолговечным (из-за использования нестойких красителей) ярким поверхностям интуитивная психология заставляла

Комментируя предложенный А. Озанфаном термин, В. Брахам подчеркивает, что для Озанфана важно здесь «тип цвета, полностью имманентный, остерегающий от объяснений трансцендентальных или a priori, и связанный только с его непосредственными условиями восприятия и материальными свойствами» (Braham W.W. Modern color / modern architecture. P. 57).

230