Собрание сочинений в десяти томах. Том пятый. Одинокому везде пустыня

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

но. Могилка к могилке, холмик к холмику были подогнаны здесь вплотную. По всей территории обширного косогора, на котором размещалось кладбище, стояли над могилками одинаковые, сваренные из кусков железных труб православные кресты, выкрашенные почему-то ядовитоультрамариновой краской. На фоне серого неба эти кресты с черными номерами на поперечных перекладинах вместо имен и фамилий выглядели как-то особенно вымороченно, наверное, душу брала оторопь еще и от того, что крестов было очень много — сотни, и они поднимались по косогору шеренга за шеренгой.

Потом Мария узнала как-то случайно, что года через полтора после Андрея Сидоровича Калюжного здесь же был похоронен один из ее любимых поэтов Владислав Фелицианович Ходасевич. На этом обезличенном и обесчеловеченном кладбище похоронен и человек, написавший: «Я, я, я — какое нелепое слово. Разве мама любила такого — желто-серого, полуседого и всезнающего, как змея».

— И кто же это придумал? — после долгой паузы, обведя кладбище рукой, спросила Улю Мария.

— Наверное, муниципалитет Бьянкура, кто же еще? Спасибо, что разрешают хоронить наших даром. А через пять лет всех выроют и в общую могилу — такой закон. Так что мне надо заработать денежек в твоей Тунизии, купить Сидорычу постоянное место и, как говорит баба Нюся, переховать его.

— Заработаешь, — сказала Мария, — не сомневайся. — И, глядя на жуткий лес ультрамариновых крестов, возносящихся по серому косогору к серому небу, она вдруг подумала о Михаиле, даже и не подумала, а почувствовала его всем сердцем —

271

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

остро, пронзительно, до боли в груди. «Николь обещала еще раз выпросить Михаила на яхту, командир училища приятель ее Шарля. Дай Бог!» Потом они поехали возвращать пуховый платок бабе Нюсе. Застали ее моющей лестницу в подъезде. Платок вернули. Мария принялась уговаривать бабу Нюсю взять в подарок «немножко денежек». Старуха отказывалась наотрез. И тогда

вступила Ульяна.

— Баба Нюся, возьми от моей сестры Марии и от меня. Хотя Мария и сестра, но я обещаю, что отработаю и отдам ей эти деньги. Так ты согласна?

— Ой, дивоньки, шож вы со мною робите! Сроду в жизни не знала я копейки дармовой! — На синие глаза бабы Нюси под соболиными бровями вразлет навернулись слезы, лицо ее помолодело, разгладилось, пошло румянцем и вдруг проступило, как на проявляющейся фотографии, ее прежнее молодое лицо, и стало ясно видно, какая она была красавица. — Ой, стыдоба! Заругае мени дид Леха, — сдаваясь, пробормотала баба Нюся.

— Баба Нюся, бери, я за тебя отдам. Клянусь! — Ульяна широко перекрестилась.

Мария сунула в мокрые руки бабы Нюси пачку денег. Сестры расцеловали старуху, бросились к машине и были таковы.

Баба Нюся, не считая, сунула деньги в карман передника, подождала, пока машина названых сестричек скрылась из виду, и пошла домывать лестницу в подъезде. Ей даже и в голову не пришло, что денег дала ей Мария столько, что их хватило бы даже на покупку собственного домика.

Вечером этого же дня Николь, Мария и Ульяна выехали первым классом скорого поезда «Па- риж–Марсель». Николь расположилась в одноместном купе, а Мария и Ульяна в двухместном.

272

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

Оба купе соединялись раздвижной дверью, которую можно было открывать или закрывать по желанию.

— Хорошая женщина Николь — наша! — под стук колес сказала Ульяна, когда они легли спать

ипогасили свет. — А я везучая — не дали вы мне пропасть, а то бы уже окочурилась!

— Ну, и слава богу! Теперь приедем в Тунизию, будешь со мной работать и еще протянешь сто лет! — сладко, заразительно зевнув, проговорила Мария.

— Поживем — увидим! — откликнулась в темноте Ульяна.

— А мне твоя баба Нюся понравилась. — Еще бы. Баба Нюся святая. У нее муж — дед

Леха, пьяница, моему был пара, и оба сыночка без царя в голове, да еще попивают, так что она одна среди трех трутней-мужиков крутится. Ты сколько дала ей денег?

Мария назвала сумму в десять раз меньше той подлинной, что сунула в мокрые руки бабы Нюси.

— Пропьют, — вздохнула Уля, — черти полосатые!

— А тебе, Улька, хочется в Африку? — Честно?

— Ну, а как еще?

— Если честно, мне всегда в нее хотелось, еще как ты уехала. А ты на конях скачешь?

— Скачу.

— Меня научишь? — В два счета.

— Тогда спокойной ночи.

Ульяна пока еще утомлялась довольно быстро

ипоэтому уснула очень скоро. А к Марии сон не шел. Грохотали на стыках рельсов литые колеса, в наполовину зашторенное окно летела тьма позд-

273

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

ней осени, время от времени проносились в окне полосы света от освещенных станций или полустанков. Мария думала о том, как удачно продала она корабельные орудия с «Генерала Алексеева», вспоминала светло-голубые суровые и мудрые глаза маршала Петена и весь его внушительный, благообразный облик; думала о дорогах Тунизии, которые еще предстояло ей построить, о том, что хорошо бы приспособить к этому делу туарегского царька Ису; об отце Михаила инженере-механике, и, конечно же, о самом Михаиле… Она заставляла себя не думать о нем, но он мерещился ей всюду… Николь обещала, что еще раз выпросит его у начальника училища под предлогом того, что только он один понимает в капризных моторах ее яхты. «Николь отпросит, она такая…»

…Не отпросила.

Когда они приехали в Марсель, а потом на яхту, их встретил сияющий инженер-механик Иван Павлович.

— А сынок-то мой убыл в первый учебный поход! — радостно сообщил он Марии. — В первое

всвоей жизни подводное плавание. А то он тут на яхте три дня болтался — отпуск ему дали за отличную учебу. Про вас спрашивал. Ох, я по себе знаю, какое это дело — первое плавание под водой: из головы и из сердца все вылетает, напрочь! Ни мамы не помнишь, ни папы, ни земли, ни неба!

Как я рад за своего Миху, и передать вам не могу!

Мария согласно кивала, дескать, и я рада, а на душе у нее заскребли такие кошки, что хоть вой, хоть криком кричи! Как пьяная, спустилась она

вкаюту Николь. Ульяна тем временем осматривала яхту в сопровождении инженера-механика.

— Слушай, — Мария взяла Николь за плечо, —

274

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

слушай! — Ее светло-карие дымчатые глаза потемнели и косили. — Слушай, а его нельзя достать оттуда?

— Ну, ты сумасшедшая еще больше, чем я! — В восторге вскричала Николь. — Я тебя обожаю!

Сейчас же поеду к начальнику училища — чем черт не шутит, когда Бог спит!

Николь стремглав выскочила из каюты, стремглав сбежала по трапу на пирс. Встречавший их на вокзале водитель в авто Николь дремал в ожидании новых распоряжений. Она скомандовала коротко и ясно: «В училище!»

Николь вернулась ни с чем. Бог, видимо, не спал.

Они ушли к берегам Марокко, это надолго. Ничего сделать нельзя. Если, конечно, ты не хочешь испортить ему жизнь.

— Прости меня, дуру, — чуть слышно сказала Мария. — Ладно, двинули в Бизерту.

Через час яхта вышла в открытое море. По этому времени года день выдался удивительно тихим. На море стоял полный штиль. Шли на дизельных моторах. Совсем недалеко от яхты проплыл в марсельской гавани огромный румынский сухогруз «Адреал».

— «Адреал»1, какое странное имя, — сказала Мария, — захочешь — не забудешь.

Сухогруз прошел совсем близко, так, что волна от него достала до яхты «Николь» и резко ударила в борт.

— О-ля-ля! — вскрикнула Николь и ухватилась за Марию и за Улю, которые стояли рядом с нею на палубе, наслаждаясь морем, свежим воздухом, неярким осенним солнцем. Николь покрепче обняла

1  В 1945 году румынский теплоход «Адреал» был передан в счет репараций СССР и назван «Николаев».

275

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

своих спутниц за талии и вдруг сказала: — А мы, как три сестры. Если я сестра Мари, а Мари сестра Ули, то, значит, и Уля моя сестра, правильно?!

— Логично, — засмеялась Мария, уже отошедшая от своего полуобморочного состояния, взявшая себя в руки. — Да, три сестры! Теперь мы сила!

— Да! — подхватила Николь. — Мы — сила! — Глаза ее загорелись, щеки разрумянились, ей очень нравилось быть старшей среди трех сестер. — Да- да-да, — продолжала Николь. — Помнишь, Мари, как ты играла в пьесе про трех сестер и про русских военных. Одна сестра была в синем платье, вторая в черном, а ты в белом. Вы играли во рву форта Джебель-Кебир. И маршал Петен смотрел тот спектакль.

— «Три сестры» — это пьеса Чехова, — сказала Мария.

— Может быть, — отвечала Николь, — я не запоминаю ваши русские фамилии, по-моему, они все у вас одинаковые.

— Ну, еще чего! — вдруг вступила в разговор Уля, до этого стеснявшаяся Николь. — Это так кажется. Например, нам ведь кажется, что все китайцы на одно лицо, а китайцам, что все европейцы.

— Как ты была прекрасна в белом! — поворачиваясь лицом к Марии, восторженно произнесла Николь. — О, как ты была свежа и прекрасна! И он, русский адмирал, был прекрасен, — вспомнила Николь адмирала дядю Пашу, распятого на сцене между чеховскими сестрами Машей и Ириной — между его женой Дарьей, в черном платье, и Марией, в белом.

Мария тоже вспомнила дядю Пашу, но не остро, а как-то так, фоном, хотя и подумала: «Наверное, я люблю его до сих пор? Наверное. Несмотря ни на что…» В последней полуфразе

276