Собрание сочинений в десяти томах. Том пятый. Одинокому везде пустыня

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

— А-а, археолог, помню, — кивнул губернатор, думая явно о чем-то своем, что-то высчитывая в уме, явно выходя на какое-то решение.

— У этого Хаджибека умная жена, кстати, берберка. Может, даже из тех же туарегов! — засмеялась Николь.

— Нет, она с острова Джерба, — сказала Мария. — А что умная, то правда, у него и младшая жена умная, и мальчишки у них прелесть. Я учу их русскому языку, уже болтают почти свободно и, главное, без акцента. Когда учат язык сызмальства, то говорят без акцента.

— Да, именно так, — подхватил разговор доктор Франсуа, которому сразу стало интересно, как только заговорили об изучении языков, глаза его засветились.

Губернатор молчал, задумавшись.

— А что вы сделаете с разбойниками, когда поймаете? — спросила его Мария.

— Расстреляю, — ответил он равнодушно и продолжал обмозговывать свое, заветное.

— Нет! — воскликнула Мария, побледнев. — Я вас умоляю, не делайте этого!

— Почему? Вы хотите потворствовать бандитам?

— Нет. Я хочу, чтобы у меня не было репутации убийцы. Я собираюсь жить в Тунизии долго.

— Ну что ж, — губернатор, помедлив, так остро, пытливо взглянул на Марию, будто увидел ее впервые в жизни и она чем-то его удивила, а точнее сказать, заинтересовала: — Что ж, это аргумент. Хорошо, я подарю им жизнь. Вернее, вы это уже сделали.

— Вы с Франсуа не поедете на службу? — спросила мужа Николь.

— Нет. Мне хотелось бы обстоятельно погово-

141

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

рить с мадемуазель Мари. Если это возможно, — добавил губернатор, взглянув прямо в глаза Марии своими серыми, стоячими, как у волка, глазами.

— Учти, Мари, ты остаешься ночевать! — объявила Николь.

— Но я ведь не предупредила… — Позвони. У них есть телефон? — Конечно.

— Мадемуазель Мари, будьте любезны, пройдемте ко мне в кабинет, — предложил губернатор.

— А я? — притворно обиженно вскрикнула Николь.

— А ты отдохни, дружок, у нас деловой разговор. Как ты говоришь — бумажный.

— Ладно, козленочек, а то я ревную! — наигранно пропела Николь. — Так уж и быть, я подожду вас.

В кабинете хозяина дома разговор сначала зашел о револьвере, который дожидался их на темно-зеленом сукне письменного стола.

— Тяжеленький, — ласково проговорила Мария, понянчив в руках револьвер и любуясь вороненой сталью его ствола. — Я тоже предпочитаю револьверы, у них хорошая дальность боя. Он пристрелян?

— Да. Надо брать чуть левее и выше, но это вы сразу ощутите, сразу поймаете момент — два десятка выстрелов, и все будет в порядке. Если хотите, потом постреляем в тире. Николь у меня большая любительница — так и лепит в десятки и в девятки!

Губернатор замолчал. Молчала и Мария. — Мадемуазель Мари, — начал он наконец тихо

и значительно, — то, что вы работали с банкиром Жаком, говорит слишком многое… Добавлять к этому мне ничего не нужно… А сейчас, когда вы самостоятельны, вы торгуете?

142

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

— Да.

— Чем?

— Если вы хорошо знали банкира Жака, то вам нетрудно догадаться.

— Оружием?

— Да, — не моргнув, солгала Мария.

— Что ж, тогда наши интересы тем более совпадают. Я хотел бы просить вас ознакомиться с моими личными деловыми бумагами. — Губернатор сделал значительную паузу. — Может быть, вы что-то подскажете мне. Мой поверенный уехал в Америку, и я сейчас вынужден сам заниматься тем, чем раньше не занимался. Может, вы возьметесь сделать контрольную проверку моих бумаг?

— Хорошо, — согласилась Мария. — Когда мы могли бы начать?

— Мы уже начали! — засмеялась Мария. — Рассказывайте, показывайте, поясняйте.

— Вот это по-военному, такой подход мне по душе! — одобрил губернатор, и Мария впервые обратила внимание, что у него хотя и довольно крупные, но очень ровные и чистые зубы. — По рукам?

Он пожал ее протянутую ладошку вялой рукой сильного, уверенного в себе мужчины. Кисть руки была у него сухая, теплая, и это не могло не понравиться Марие и не вселить в нее надежду. Похожая рука была у ее благодетеля банкира Жака.

XVI

Туареги так ловко уходили от погони, что их поймали только к вечеру. Губернатор распорядился запереть разбойников на гауптвахте до разбирательства дела.

— Вы правы, — сказал он Марии, — пусть посидят два-три месячишка, а потом я отдам голубчиков в руки их племенного туарегского правосудия.

143

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Я прикажу устроить показательный процесс, и мы еще получим неплохие политические дивиденды.

— А вы стратег, — улыбнулась Мария. — Работа такая! Без хорошей стратегии даже

самая лучшая тактика бессмысленна. Как учит нас маршал Петен: всякий минус надо стараться обратить в плюс, для этого достаточно поставить всего лишь еще одну черточку — вертикальную! Чуть ли не батальон ловил ваших туарегов. До чего верткие и смелые, негодяи! — продолжал губернатор. — Только автомобили и аэроплан сожгли недельную норму горючего. У нас ведь жестко: на каждый чих норма. Военное министерство не любит незапланированных трат.

— А вы велите сегодня же составить акт о расходах. Подпишите его честь честью, завтра с утра заверьте у городского нотариуса, желательно у тунизийца, а не у француза. Кстати, потом и на содержание этих шалунов на гауптвахте также нужно будет составить акт и тоже заверить у независимого от вас нотариуса. Вы меня понимаете?

— Пока не понимаю, — озадаченно отвечал губернатор.

— Ну как же! Вы ведь сами сказали: всякий минус надо стараться обратить в плюс. Достаточно поставить еще черточку — вертикальную. Вот я и предлагаю вам грамотно подготовить иск к общине туарегов на те затраты, которые произведены по поимке и задержанию их соплеменников. Деньги-то надо вернуть…

— Мудрая мысль! Франция вас не забудет! — засмеялся губернатор, с восхищением глядя на Марию. — Вы настоящий финансист! Теперь я понимаю банкира Жака.

Николь перехватила его взгляд. Губернатор смутился и отвел глаза.

144

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

Разговор происходил в столовой, за ужином. Перед этим Мария позвонила в дом господина Хаджибека и сказала, что остается ночевать у своих русских друзей в Бизерте.

— А почему ты так сказала? — удивилась Николь. — Почему у русских, а не у нас?

— Потому, что семейству Хаджибека пока не следует знать о наших отношениях, иначе они просто оцепенеют от восторга и страха. Ты подумала, кто они и кто вы?!

— Не подумала, — как маленькая, отвечала Николь. — Значит, мы должны прятаться от твоего толстого банкирчика?

— Не должны. Но всему свое время.

Перед сном Николь повела Марию в свою спальню показать карфагенскую вазу, которую подарил ей господин Хаджибек.

— Какая прелесть, настоящий антик! — похвалила Мария, оглаживая высокое горло керамической вазы, сохранившейся так, как будто ее изваяли только вчера.

— Я ее обожаю! — сказала Николь. — Каждое утро, как проснусь, взгляну на нее и подумаю: а тыто, милочка, точно старше меня!

— Не прибедняйся, Николь, отлично выглядишь!

— Не так уже и важно, как я выгляжу, — грустно сказала губернаторша. — Еще чуть-чуть, и это уже не будет иметь никакого значения. А пока я кручусь! — Николь засмеялась и в обычной своей манере перескакивать с одного на другое принялась весело рассказывать Марии о том, как она пыталась заманить в любовную ловушку археолога Пиккара и как «этот ловелас» разгадал ее маневр и ускользнул в самый последний момент.

— Опытный, стервец! — подытожила Ни-

145

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

коль. — Ты будь с ним начеку. А уши у него так смешно шелушатся! Ты видела?

Мария кивнула, ей безумно хотелось спать, и она почти не воспринимала болтовню Николь.

— Ой, слушай, Мари, забываю тебя спросить. Там, в отеле «Мажестик», на конкурсе красоты под твоим именем выступала какая-то огромная девица, я была просто шокирована!

— Это моя кузина Уля, она высокого роста. Уля была вынуждена заменить меня, чтобы не платить неустойку.

— А-а, понятно! Так у тебя нашлась кузина? — Ну, в общем, да.

— Что значит — в общем?

— В том смысле, что она гораздо моложе меня, что мы просто вместе работали на заводе, дружили. У нее никого нет. И я объявила ее кузиной. Она согласилась.

— А-а! — В глазах Николь мелькнул огонек, она что-то сообразила свое, тайное. Хотела сказать, но удержалась. — Так что, баиньки?

— Если можно. Я валюсь с ног, — призналась Мария.

— А как твой молодой адмирал? — Никак. У меня нет известий…

— Ну ладно, ты и в самом деле засыпаешь. — Николь чмокнула ее в щеку. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

И они разошлись ко сну. Далеко в глубине дома часы пробили полночь. Мария переступила порог предназначенной ей спальни, той самой, в которой она очнулась когда-то, спасенная Николь от верной смерти.

XVII

«Вот и окончился наконец этот длинный-длин- ный день, — с наслаждением подумала Мария,

146

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

поудобней умащиваясь на широкой кровати, с удовольствием вдыхая запах чистого тонкого белья, ощущая свежий ночной бриз, легко проскальзывающий сквозь москитную сетку в открытом окне, щекотно бегущий по белоснежной батистовой простыне. Ветерок ласково подбирался к лицу, к волосам, раскинутым по подушке, — Мария так устала, что у нее не было сил даже заплести на ночь косу. — Вот и окончился денек, полный опасных приключений, радостных встреч, серьезных бесед и пустопорожней болтовни…» Когда она прощалась с Николь, то была уверена — сейчас доберется до постели и уснет мигом, но не тут-то было… Спать хотелось адски, а в голове все крутились и крутились картинки прошедшего дня, обрывки чужих речей и ее ответов, как правило, не самых удачных. То вдруг возникало лицо румяной рыжеволосой Клодин с ее лилейной шеей, то неподвижные, волчьи глаза генерал-губернатора, то истеричная Николь с ее однообразными фокусами и резкими перепадами настроения, то одутловатое, постаревшее лицо доктора Франсуа, которое внезапно разгладилось и стало почти молодым, когда разговор коснулся изучения языков. «Кстати, где его рыжий кожаный портфель, с которым он не расставался в прежние времена?» — подумала Мария, и этот портфель стоял у нее перед глазами чуть ли не полчаса, до полного отупения, она еле освободилась от навязчивого видения, да и то только тогда, когда заставила себя переключиться на размышления о туарегах. «Как они теперь, бедненькие, в кутузке? — искренне пожалела Мария разбойников и тут же опомнилась: — А если бы туареги тебя поймали? И валялась бы ты сейчас, миленькая, на дне черной ямы, а не возлежала на батистовых простынях… Да, да, на дне черной

147

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

ямы, из которой днем можно любоваться звездами, как из колодца…» Тех пленниц, что предназначены для гарема, сначала помещали в условия хуже скотских и нагоняли на них такого страха и подвергали таким мучениям, что те начинали мечтать о гареме как о рае земном, а о своем будущем хозяине как о единственно возможном благодетеле и избавителеотизощренныхиздевательствспециальныхслуг. Они опускали в яму к несчастным голодных шакалов в железных клетках, от которых удушающе воняло и которые все время тявкали, выли, плакали или пытались укусить, через прутья просовывая свои острые гадкие морды почти вплотную к истязаемым девушкам. Проклятых шакалов могли оставить хоть на всю ночь или на целый день, так что у пленниц едва не мутился рассудок от такого соседства. О подобных гнусных шутках с будущими наложницами рассказывал еще доктор Франсуа во время их похода в Сахару… «Так что нечего жалеть разбойников!» — решила Мария.

Глаза привыкли к темноте, и Мария стала различать и вырезанную на деревянной спинке кровати устало-царственную морду льва, и ртут- но-блестящий, словно текучий, мраморный пол в тех местах, где на него падал лунный свет из окна, и высокие белые стены, разительно отличающиеся от черных отвесных стен той ямы, на дне которой она вообразила себя минуту назад. В гостиной часы пробили первый час новых суток, а сон все не шел… Из черной предгаремной ямы, куда она могла угодить, да, слава богу, не угодила, воображение мгновенно перенесло Марию на франко-русский бал в большом парижском зале «Метрополь», который состоялся в самом начале 1928 года и на котором блистали многие знаменитости русской диаспоры и многие именитые фран-

148

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

цузы или просто денежные люди, как русские, так и французы, посчитавшие нужным для себя «быть» и купившие входные билеты за деньги, которые, по замыслу устроителей, должны были компенсировать хотя бы часть расходов.

В те времена о парижском обществе нельзя было сказать: «Много званых, да мало избранных». Избранников судьбы было предостаточно, некоторые из них остались за бортом франко-русского бала, например Марина Цветаева, ее обошли вниманием из-за мужа чекиста, обошли сознательно

ижестоко. Для хозяев-французов этот первый бал совместно с русскими, конечно же, не имел того значения, какое он имел для русских — униженных, фактически бесправных, как правило, небогатых, а то и полунищих, вынужденных вживаться в чужую жизнь, скрепя сердце и смирив гордыню, людей, которых по большому счету объединял только русский язык — основа основ русской национальной безопасности и сохранности, русской духовности, русской веры, надежды и любви. Не случайно в русском рассеянии — будь то Париж, Берлин, Харбин или Нью-Йорк — исключительно высоко стояли писатели и поэты, хранители русского слова. Например, Владислав Ходасевич так

иписал: «Мы люди маленькие — наша задача охранять русский язык». И нужно сказать, что задача эта удалась писателям и поэтам русского Парижа, русского Берлина, русского Харбина, русского Нью-Йорка и других чужеземных городов, поменьше и попроще; удалась она даже там, где не было ни писателей, ни поэтов, а были просто русские люди, так называемые носители языка, они несли его сквозь отпущенные им годы и тяготы, успехи

изавоевания не как крест, а как сокровищницу, как живую душу своей великой неудачливой родины,

149

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

своего великого народа, почему-то малопонятного другим народам, почему-то для них загадочного, таинственного… Почему?

Как писал Гоголь: «Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа…»

Русь молчит, и немцы не знают.

Только досужий наш читатель, почти весь ХХ век питавший душу свою чтением классики как манной небесной, подметил давным-давно, что указует путь птице-тройке, с которой сравнивает Россию Гоголь, не кто иной, как матерый жулик Чичиков… Подметить-то подметил, а что толку? Лишь родился еще один вопрос, новый, горбатый, как сам этот знак препинания… и, кажется, вечный… А какой вопрос, и говорить не надо — это и так всем ясно.

Впрочем, пока Мария не задумывалась над извилистостью пути Государства Российского, над природой власти, над тем, «как государство богатеет и чем живет, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет»; пока она собиралась на бал — молодая, красивая, нацеленная на выживание и удачу, свято верящая, что еще увидит на своем веку и маму Анну Карповну, и сестрицу Сашеньку и представит им кузину Улю, которая стояла сейчас перед ней на коленях, с булавками между плотно сжатыми губами, подтыкала и наживляла на ней бегущее из рук шелковое платье. Об этом платье Мария и Уля начали говорить еще в ноябре 1927 года, как только узнали из газет о предстоящем 15 января 1928 года первом фран- ко-русском бале. Продумывание будущего наряда Марии занимало их серьезнейшим образом, они так и говорили: «Давай обсудим платье», «Давай обсудим вырез», «Давай же, наконец, обсудим накидку»… И вечера напролет просиживали с лист-

150