Собрание сочинений в десяти томах. Том пятый. Одинокому везде пустыня

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

блюдал. А в заключении Рокоссовский подошел к отцу и сказал, что помнит его и не даст в обиду. Отец-то у меня далеко не молод уже, а Рокоссовский физически сильный и очень смелый, он был не из последних среди заключенных. Поляков хватали по всей стране — как только стал приметен, чуть выдвинулся,так и брали. Я впервые услышал фамилию Рокоссовский еще в сороковом, когда их освободили. А теперь, видишь, он командующий фронтом и дальше пойдет. Отец его хвалил, а у него похвалы не допросишься, он их налево и направо не раздает. С первого дня войны папа требовал от местного руководства отпустить его на фронт, писал в Москву… Не отпустили. Ему за шестьдесят. Только недавно чуть-чуть успокоился. Сейчас он живет полной жизнью… Знаешь, у нас в Махачкале миллион беженцев. Кто побогаче и пошустрее переправились за море, в Красноводск, и оттуда в Среднюю Азию, а кто победнее остались на нашем берегу Каспия. К нам эвакуировался и Харьковский медицинский институт — один из лучших в стране. И приехали некоторые профессора, равные папе, а может, и превосходящие его. Так что он просто блаженствует в обществе своих коллег. Мне мама писала, какой он ходит счастливый, помолодел лет на десять! А из заключения пришел совсем старенький, какой-то приплюснутый, но не сломленный, нет, не сломленный! Я его уважаю. Это ведь так важно — уважать своих родителей, а?

— Конечно, — согласилась Сашенька, и на глаза ее навернулись слезы, — я очень хорошо понимаю тебя, Адась… — И ей опять так захотелось ему рассказать всё о матери, об отце, о котором она узнала правду только в последний мирный вечер… Но она снова превозмогла себя и, чтобы

81

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

не сказать ничего фальшивого, смолкла, легла на спину, закрыла глаза. Однако слезы так и катились по ее щекам.

— Какая ты чуткая! — растроганно сказал Адам. — Не плачь. Москва слезам не верит. Кажется, так говорили моей маме, когда она пыталась хлопотать за отца. У нас никто никому не верит и все опасаются друг друга.

Не открывая глаз, Сашенька вытерла слезы тыльными сторонами ладоней и промолчала. А что она могла сказать в свое оправдание? Что поклялась маме? Да, это важно, но разве из-за этого теперь навечно должна стоять между ними тайна? Стоять глухим барьером между нею и ее Адасем? Навечно?! Правильно говорит мама: «Жизнь у нас страшненькая». Неужели так установлено в России навсегда? Неужели одна страшненькая жизнь всегда будет у нас сменять другую страшненькую?

— Отца из Махачкалы отправили в Москву, там они где-то и встретились с Рокоссовским. Фамилия звучная, я сразу запомнил. А отца, может быть, и не арестовали бы, кто знает, если бы он не поскандалил с соседом из-за собаки. У нас была собачонка Дэзька, небольшая такая, что-то вроде помеси пуделя непонятно с кем. Она у нас в квартире жила, мама ее обожала. А соседу Дэзька чем-то не угодила, и однажды, когда она бегала во дворе, он дал ей пинка, а отец увидел. Ну и вышел скандал, он у меня старик вспыльчивый. А сосед, больной водянкой толстун, начал орать, что, мол, людям жить негде, а эти баре собак развели, враги народа, и я, дескать, тебя, польскую морду, упеку! Он был штатный сексот, со стажем. И написал донос в Москву. Это отцу потом рассказали, после освобождения. Местные начальники его высоко ценили как врача и сажать его было совсем не

82

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

вих личных интересах. А этот гад скончался от водянки, и мой отец, все зная, пытался ему помочь. Такой человек. Когда я обмолвился по этому поводу, он мне, знаешь, что ответил? «Я врач. Я и Иуду Искариота взялся бы лечить, даже после того, как он предал в Гефсиманском саду…»

Душа Сашеньки прямо-таки горела от желания открыться Адаму, но она опять сдержалась, не преступила данную матери клятву.

— Ой, солнце садится! А который час, Адась? Адам поискал среди одежды свои наручные

часы и не нашел их.

— Часы куда-то пропали, — сказал он с тревогой. — Сейчас найдем. Отвернись, я оденусь. Сашенька быстро оделась.

— А теперь я отвернусь, ты оденься. Потом будем искать сантиметр за сантиметром. Найдем, не бойся!

— Хотелось бы, — сказал Адам, одеваясь. — Мамин подарок за то, что я институт окончил. Она не ожидала такой прыти от своего оболтуса… Ха-ха-ха! Вот они, в сапоге! Но почему

всапоге?

— Потому что мы раздевались как бешеные! — рассмеялась Сашенька. — Не помнишь? Слава богу, что нашлись!

— Еще бы! — сказал Адам. — Я бы здесь землю носом рыл до следующего утра… А у тебя почему нет часиков?

— Не заработала. — Ладно. Я тебе подарю. — Когда рожу сына?

— Думаю, раньше, — уверенно сказал Адам. — Ну что, потопали восвояси?

— Потопали. Боже ты мой, а юбка у меня — как корова жевала!

83

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Похоже, — улыбнулся Адам. — Да и гимнастерки у нас с тобой не краше, и мое галифе. Ладно, в жизни раз бывает восемнадцать лет! Гулять так гулять!

— Тяжело идти, — пожаловалась Сашенька, — столько колдобин! Кажется, когда сюда шли, их было поменьше.

Солнце опускалось за холмы так торжественно, так картинно, что они шли и то и дело оглядывались. Когда до их перелеска оставалось метров двести, Сашенька оглянулась в очередной раз, оступилась и вскрикнула от неожиданной резкой боли в ступне.

— Что такое? — подхватил ее за талию Адам. — Не знаю. — Сашенька замерла на одной ноге. Адам бережно усадил ее на землю, ловко стя-

нул с нее сапог, размотал портянку. — Так, а теперь чулочек сними!

Сашенька послушно сняла хлопчатобумажный чулок в резинку.

— Сейчас посмотрим. Так больно? А так? А вот тут?

Она только кивала головой.

— Понятно. Латеральное1 растяжение голеностопного сустава, — поставил он диагноз. — Перебинтуем потуже и дочапаем.

— А у меня нет бинта, — растерянно сказала Сашенька.

— Ничего, у меня свой. — Он достал из подаренной ему Грищуком сумки упаковку бинта и туго перебинтовал ей ногу.

— Как ты бинтуешь здорово! — удивилась Сашенька.

— Еще бы мне не бинтовать, я столько перекрутил этих бинтов, что, наверное, земной шар

1  Наружное.

84

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

можно было бы обвязать. — Он надел на нее сапог, поднял ее на руки и понес.

— Ты что, Адась? — пробовала протестовать Сашенька, крепко обняв его за шею. — Я тяжелая!

— В смысле беременная?

— В смысле, что во мне сорок пять килограммов, а с сапогами и того больше! Я сама пойду, Адась!

— Лучше не мешай мне идти, хорошо? А как устану, понесу тебя на плече, а потом на другом… Мне пока нормально. Зато будет что вспомнить! Как я тебя на руках носил!

— Ты надорвешься, Адась!

— Своя ноша не тянет, главное — держись крепче!

— Слушай, лучше возьми меня к себе на закорки, — предложила Сашенька, когда они чуть не упали из-за того, что Адаму было не видно, куда он ступает.

— Не-а! Так я тебя вижу, а на закорках… Немножко осталось. Какие у тебя душистые волосы!

— Это от трав, мы ведь в своем травяном уголке полдня провалялись…

Когда они добрались до края поляны, Адам опустил ее на землю и сам сел рядом.

— Вот мы и дома. — Он кивнул в сторону перелеска, до которого оставалось метров двадцать.

— Представляешь, я на самом деле ощущаю наш грузовичок как родной дом! — сказала Сашенька с тревогой и удивлением в голосе. — А завтра мы тронемся в путь. А что значит «госпиталь второй линии»?

— А то и значит. Просто их три: первая, вторая, третья. Третья ближе к тылу, первая — к передовой, а вторая — где-то посередине.

— Интересно, далеко отсюда?

85

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Ну, этого тебе Грищук не скажет. Он у нас строго блюдет военную тайну. А вон он и сам, кажется, к нам идет. Поднимайся! Оп-ля! Так, держись за меня и не наступай на больную ногу. Главное, ты ее не натружай сверх меры — и все будет в порядке. Пошли потихоньку.

— Ребяточки, да где ж вы пропадали? Да я ж вас обыскался! — почти подбежал к ним Грищук. — Адам, звонили из штаба армии, требовали, чтобы ты туда прибыл к четырем часам. Там у них кто-то ранен и собирают лучших хирургов на консилиум, ну и дальше на саму операцию. Дай им Домбровского — и все! А где ж тебя взять? Я Васю послал. Ух, нахлобучка мне будет, боже ж ты мой!

— Вы ведь сами отпустили, — сказал Адам. Сашенька зарделась: ей было приятно, что

в штабе армии ценят ее мужа.

— Сам, сам! Я не в обиде, просто рассказываю, как дело было. А что у нас с ножкой, что это мы шкандыбаем? — обратился Грищук к Сашеньке.

— Связки растянула, оступилась, — ответил за нее Адам.

— Ну невелика беда! Эх, а какие фотки получились — хоть на выставку! Айда, посмотрим! А ты черканула матушке письмецо?

— Вот оно. — Сашенька вынула из сумки солдатский треугольник1.

— Гарно, — принимая письмецо, сказал Грищук. — А теперь фотки выберешь, и мы Колю направим в штаб фронта к моему корешу. И завтра, а самое позднее — послезавтра все будет у твоей мамочки.

1  В войну фронтовые письма складывались треугольниками и шли без конвертов и марок, в том числе и для удобства просматривания цензурой.

86

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

Фотографии очень понравились и Сашеньке, и Адаму.

— Какой вы мастер, Константин Константинович! Мой муж получился краше ясного сокола, да и жена вроде ничего! — радостно сказала Сашенька.

— Оба хороши! Не лучше, чем в жизни, но приблизительно, — подхватывая ее веселый тон, согласился Грищук. — Отбирайте для мамы, и сейчас мы Колю снарядим. Все будут любоваться, а мамочка гордиться своей дочурой и всплакнет, наверное…

— Моямаманеплачет.Онавсеслезывыплакала. — Понимаю, — сказал Грищук. — Она не одна

такая в России.

Из тридцати пяти фотографий Сашенька и Адам отобрали для Анны Карповны одиннадцать штук. И, как только стемнело, шофер Коля повез пакет в штаб фронта для передачи «лично в руки» указанному ему Грищуком медицинскому интенданту.

Хоть они и не хотели натружать Сашенькину больную ногу, а получилось так, что натрудили. Сашенькин топчанчик уехал с Колей в грузовичке, так что лечь отдохнуть ей было негде, и они с Адамом ходили от машины к машине, присматривая, чтобы хорошо погрузили раненых, потом ужинали вместе с братьями-хирургами. Сашенька чувствовала, что нога в сапоге распухла, и думала: как же она теперь снимет сапог?

Почти все машины уехали с ранеными, палатки разобрали, и лагерь сделался пустым, каким-то маленьким и жалким.

На вечерней поверке Грищук объявил оставшимся в строю:

— К утру машины вернутся, водители отдохнут.

87

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Мы все денек перекантуемся, а к вечеру уедем отсюда навсегда. Есть приказ о передислокации нашего ППГ. Будем исполнять. И еще хочу вам доложить, товарищи: вчера наш главный хирург Адам Сигис-змундович­ и старшая операционная сестра Александра сочетались законным браком в районном загсе, честь по чести, и теперь Александра Александровна тоже носит фамилию Домбровская. Прошу любить и жаловать! — Константин Константинович совсем не по-военному захлопал в ладоши.

После неловкой паузы стоявшие в строю поддержали его довольно жидкими аплодисментами. Мужская часть строя восприняла известие не без зависти к Адаму, а женская — к Сашеньке.

— Разойдись! — скомандовал Грищук.

Строй смешался, новобрачных окружили, поздравляли, желали счастья, им улыбались. За мужчинами Сашенька не следила, они ее не интересовали, а по растерянным лицам некоторых медсестричек видела, что они явно огорчены и завидуют ей тяжело, люто. Известие так ошеломило всех, что многие не смогли скрыть этого. А одна медсестричка, рыжеволосая дородная красавица Наташа, не выдержала и убежала рыдая в глубь перелеска. Многие знали, что Адам благоволил к ней раньше, до Сашеньки. Так что из объявления Грищука не получилось ожидаемого им всеобщего ликования и восторга.

«А почему они должны ликовать? Наверное, всем понятно, что мы с Адамом не пара. Он умница, красавец, и характер у него легкий, живой, все его уважают, все ему рады. А кто я? Молчунья, почти дурнушка, одна грудь колесом чего стоит! Кто я? Обыкновенная тягловая лошадка. Только в работе и чувствую себя на месте. К тому же еще

88

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

графиня. Вот бы народ узнал — покатился бы со смеху! И чего Адам во мне нашел? Удивительно…» — ожесточенно размышляла Сашенька. Она была из тех, кто недооценивает и свои внешние данные, и свои житейские возможности. Например, многие девушки завидовали тому, какая у нее высокая грудь, а она стеснялась ее чуть ли не как уродства. И уши казались ей слишком большими и лопоухими, она старалась прикрывать их волосами и постоянно была в напряжении — не вылезли ли они из-под волос. А уши были самые обыкновенные, средние, и про их оттопыренность можно было говорить с большой натяжкой. Да, она, Сашенька, еще не расцвела, но было в ней

сотрочества что-то такое, что цепляло мужчин, останавливало их внимание. Она унаследовала от матери нежную кожу, Матильда Ивановна научила ее ходить с высоко поднятой головой, с развернутыми плечами и в то же время совершенно раскованно, свободно. А в звероватом взгляде ее чуть раскосых карих глаз сквозили и беззащитность, и дерзость одновременно. Глаза ее мерцали, как огоньки на ночном болоте, — кто видел хоть раз, никогда не забудет. Она манила, сама того не ведая. Разумеется, прежде, чем Сашенька узнала от матери о своем графстве, она чувствовала себя проще, увереннее, а с тех пор ее словно одело в скорлупу. Но Адам как-то сразу угадал в ней свою суженую. В ту самую секунду, когда она подняла его

сземли у сломанной березы. А потом, когда она сказала: «До свадьбы заживет!» — он окончательно уверился: «Да, это она…» Каждый день его близости с Сашенькой подтверждал, что он не ошибся. Конечно, женился он по наитию, можно было бы сказать — с бухты-барахты, если бы не странное чувство тревоги, что поселилось в его душе еще

89

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

до ее приезда и спастись от которого он инстинктивно надеялся вместе с невинной Сашенькой.

До отбоя было еще далеко, все, кроме часовых, разбрелись группками по палаткам, оставленным для персонала госпиталя. Многие курили, и в темноте мелькали красные точки самокруток. Небо затуманилось, последние звезды скрылись из виду, с севера потянул ветерок, было видно, что погода портится и может пойти дождь.

Константин Константинович собрал хирургов в своей штабной палатке, к ним присоединились Адам с Сашенькой.

— Ну где же наш Коля? — шепнула Адаму на ухо Сашенька.

— Рано ему еще. Сейчас я тебе вынесу стул за двери, посиди на свежем воздухе, а то мы начнем душу коптить, тебе ни к чему дышать дымом! — Он вынесейскладнойстулкдверямпалатки,Сашенька села поудобней, вытянула больную ногу. Следом за нимиизпалаткивышелГрищукикрикнулвтемноту:

— Кла-ава!

— Вот она я! — c белым эмалированным чайником в руке возникла из темноты сестра-хозяйка.

— Клава, может, сообразишь чего на стол? — то ли попросил, то ли приказал Грищук.

— Товарищ начальник госпиталя, обижаете! — игриво воскликнула Клава. — Уже сообразила. Всё несут, а чаек при мне! — Тут же появились две поварихи со свертками, мисками. — Всё тип-топ, товарищ начальник госпиталя!

— Молодец, Клавуся! — растроганно похвалил ее Грищук. — Моя школа!

На этот раз Сашенька категорически отказалась пить спирт, и ее никто не неволил.

— А петь ты тоже не будешь? — крикнул из палатки Грищук.

90