Собрание сочинений в десяти томах. Том пятый. Одинокому везде пустыня

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

Как отметил кто-то из умных людей, я точно не помню:

«Искусству всегда угрожали два чудовища — художник, не ставший мастером, и мастер, не являющийся художником»1. Точно сказано. К сожалению, в мире слишком много мэтров, которые сделали себя из ничего, — только железный характер, только воля, работоспособность, ловкость натуры, хитрость, нахрап, тщеславие, чувство цели и никакого таланта, в лучшем случае — способности.

Сгодами Машенька все чаще убеждалась

вправоте доктора Франсуа. Где он сейчас, милый, добрый Франсуа? А что с Клодин? Сильно ли постарела Николь? Жив ли еще старый маврбасонщик, что расшил серебром по фиолетовому бархату седло для ее конька Фридриха?

Стех пор как Хадижа обмолвилась о возвращении в Бизерту прежнего генерал-губернатора, все эти вопросы так и вертелись в голове Марии. Несколько дней она откладывала поездку, хотя сразу было понятно: нужно ехать к Николь, а там — будь что будет…

Она помнила, что Николь — ранняя пташка и застать ее дома можно только сразу после завтрака. Иначе ищи-свищи — у нее ведь сто дорог с ее постоянными затеями, и она все время куда-то спешит: то в город, то в море, то на развалины Карфагена, то в гарнизон, то в Тунис по магазинам, то с визитами к местным царькам, — не уследишь и не предугадаешь. Накануне вечером Мария попросила у господина Хаджибека белый кабриолет

1  Имеется в виду польский писатель Болеслав Прус (1847–1912; настоящее имя и фамилия — Александр Гловацкий) — автор известных романов «Фараон» и «Кукла».

101

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

«Рено», на котором ездили в тот день, когда она купила линкор «Генерал Алексеев», сказала, что хочет «проскочить в Бизерту, взглянуть на свой корабль».

— С водителем? — спросил господин Хаджибек. — Нет. Я люблю ездить одна, вы это прекрасно

знаете.

— Как вам будет угодно, мадемуазель Мари. По вашему лицу я вижу, что вы придумали что-то очень интересное.

— И на всякий случай решили отправить со мной соглядатая? — дерзко глядя в маленькие карие глазки господина Хаджибека, спросила Мария. Она уже давно усвоила такую манеру общения

сним — без обиняков, прямо в лоб легко и непринужденно. И господину Хаджибеку это очень нравилось, он и сам взбадривался в пикировках

скрасивой женщиной и чувствовал себя молодым и скорым на слово мужчиной.

Вот и сейчас он отвечал ей весело и, как ему казалось, ловко:

— Даже десять наблюдателей не способны уследить за вами! Не скрывайте, вы затеваете что-то сногсшибательное?

— Пока еще нет, — загадочно улыбнулась Мария. Она хотела, чтобы он не поверил ей, и он не поверил. Она знала по опыту: хочешь, чтобы тебе не поверили, — скажи чистую правду, только улыбнись при этом. К сожалению, она еще ничего не придумала с кораблем, а надо бы… Скоро платить за его стоянку в бухте Каруба, теперь это ее забота. И разрешить дело Мария надеялась, конечно же, через Николь, она чувствовала, что именно во дворце генерал-губернатора Бизерты должен начаться новый круг ее восхождения на вершину делового успеха. А господину Хаджибеку до поры

102

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

до времени не следует знать о ее связях. Да и сохранились ли эти связи? Вот вопрос вопросов…

Авдруг ей дадут от ворот поворот?

Авдруг Николь не простит ее? Что тогда?.. Тогда придется ехать в Париж, искать аудиенции у маршала Петена: «Пароль: Бизерта. Отзыв: Мари!» Только так, другого пути нет, иначе не продать ей вовек орудия с линкора. А у нее насчет орудий есть идея, хотя и дикая на взгляд несведущего человека… Банкир Жак понял бы ее с полуслова и одобрил, дядя Паша бы понял, но «иных уж нет, а те далече…» В военном министерстве наверняка есть человек, способный и понять, и решить. Но как до него добраться?

Мария заставила себя лечь пораньше и выкинуть из головы все страхи и сомнения. Ей нужно было как следует выспаться, чтобы выглядеть свежо, а значит, уверенно. Она не знала советского лагерного афоризма «Не верь, не бойся, не проси», но, как игрок по натуре и образу жизни, понимала, что голову надо держать высоко и ни в чем не выказывать своей заинтересованности. За годы мытарств и борьбы на выживание она научилась управлять и телом, и духом, так что бессонницей в эту ночь не мучилась.

Незадолго до того, как должен был прозвенеть будильник, Марии приснилась рыжеватая такса Пальма, которая жила у них дома в Николаеве. Она дружелюбно тыкалась холодным носом ей в шею, в лицо, пыталась лизнуть.

— Ну что ты, Пальма, фу! — уворачивалась Мария. — Фу!

Еще не открыв глаз, еще в полусне, она радостно подумала, что сон замечательный! Дай бог, в руку! А окончательно пробудил ее заливистый смех маленьких Мусы и Сулеймана, которые давно

103

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

уже веселились в ее широкой постели и щекотали под подбородком, целовали в щеки, в шею, в виски.

Чуть-чуть разомкнув веки, Мария увидела своих воспитанников во всей красе: этакие маленькие черноглазые ангелята в белых пелеринках. Они обычно просыпались ни свет ни заря и сегодня, как это случалось и раньше, сбежали из своей спальни и прокрались по спящему дому к своей «маме Маше» — именно так она приучила их называть ее.

— Ах, вы мои красавцы! — распахивая глаза, громко прошептала Мария, и оба мальчугана огласили дом таким радостным, таким победным визгом, что их мать Фатима в ту же минуту оказалась на пороге комнаты: в ночной сорочке, с распущенными волосами, босая, с прелестными глазами, пылающими праведным гневом.

— Остановись! — подняла руку Мария. — Не ругайся, Фатима! Из-за них мне приснился отличный сон. Здравствуйте, дети!

— Здра! — хором отвечали сорванцы по-русски. Затея Марии с русским языком давно увенчалась успехом — мальчишки лопотали по-русски так же бегло, как и по-арабски, и гораздо лучше,

чем по-французски.

Мария схватила обоих и принялась целовать их лукавые смуглые мордашки.

— Ах, как вы вкусно пахнете! Ах, вы мои золотые! Давайте споем песенку. Раз! Два! Три!

Но в этот момент затарахтел будильник на прикроватной тумбочке, и оба мальчугана вырвались из объятий воспитательницы и кинулись его выключать. Они знали, что нужно нажать красную кнопку. Кому-то из них это удалось. Муса кричал, что ему, а Сулейман, что ему.

104

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

— Ладно, победили оба! — примирила их Мария. — А теперь песенку. Раз! Два! Три!

И они запели хором:

Гуси, гуси! Га-га-га.

Есть хотите? Да, да, да.

Ну летите! Нам нельзя:

Серый волк под горой Не пускает нас домой…

Русская песенка прозвучала на африканском берегу так славно, что, глядя на своих деток, Фатима даже всплакнула от умиления.

— Какая ты молодец, Мари, ты даришь им целую страну!

— Да, я дарю им Россию, авось, пригодится. Ты знаешь, у нас, у русских, авось — самое главное слово. — И она объяснила Фатиме по-арабски, что значит «авось».

— По-арабски тоже есть такое слово: рубпама. — А я и не знала. Видишь, как полезно рано вставать. Не зря говорят русские: «Кто рано вста-

ет, тому Бог дает».

— У нас тоже так говорят: «Кто рано встает, тому не баран, а барашка», значит, — овца с приплодом.

— Ну вот и обменялись! — засмеялась Мария. — Бери своих красавцев! — Она сгребла мальчишек в охапку и передала их с рук на руки. — А я прокачусь в Бизерту!

— Доброго пути!

С утра Мария обычно ограничивалась чашечкой кофе. На этот раз ей составила компанию старшая жена господина Хаджибека Хадижа, а Фатима занялась детьми. Они расположились на

105

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

открытой террасе, еще источавшей освежающую прохладу, накопленную за ночь в темно-серых пористых камнях, из которых был сложен дом и все прилегающие постройки. Хадижа пообещала сварить «настоящий берберский кофе».

— Я сделаю так, как моя мама, — сказала она, отправляясь на кухню, и скоро прикатила кованый железный столик с жаровней, полной раскаленных углей в песке, прямо на них поставила турку с кофе, который предстояло сварить.

Аромат пошел одурманивающий. В известный ей момент Хадижа сняла турку с углей и разлила кофе по крохотным чашечкам — одну церемонно подала Марии, вторую поставила на стол перед собой. Откатила жаровню с углями подальше, чтобы не доставал жар, села на стул с высокой спинкой.

— Какой душистый! Я не припомню такого душистого кофе! — сладострастно прикрывая веки, похвалила хозяйку Мария, потянула трепетными ноздрями ароматное облачко над кофейной чашечкой. — О-о-о!

Хозяйка была счастлива.

— Да, — сказала Хадижа польщенно, — и Хаджибек любит мой кофе. Хотя Фатима тоже делает хорошо, — добавила она великодушно.

Мария сидела лицом к морю, к полуразрушенным термам римского императора Антония Пия, а Хадижа могла любоваться лиловато-серыми отрогами Берегового Атласа, и в то же время перед ее глазами были сад у дома с его вечнозелеными кустами олеандра, красными розами, чешуйчатыми стволами финиковых пальм и белая известняковая дорога, ведущая к парадному подъезду.

Как всегда после окончания сезона ветров, море было спокойно, а небо стояло высокое, чистое, без единого перышка от горизонта до

106

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

горизонта. А вон показались в циклопических термах мсье Пиккар и мальчики Али и Махмуд. «Молодцы! — подумала Мария. — Пиккар — настоящий ученый!» Ей нравились одержимые люди, она и сама была такая: делу — время, потехе — час!

Зоркий мсье Пиккар разглядел на терраске Марию и приветственно помахал ей белым пробковым шлемом, который еще не успел надеть на голову. Мария подняла руку в ответ. Он понял это по-своему, тут же передал шлем Али и двинулся к дому. Мсье Пиккар не упускал случая пересечься с Марией. В то же время он, как мог, старался не выказывать своих чувств. А чувства были. Можно сказать, они вспыхнули в нем с первого взгляда. До сих пор ни одна женщина не нагоняла на мсье Пиккара такой робости, как Мария. В ее присутствии он деревенел, будто подросток, и терялся так, что это всем было заметно. Он злился, нервничал, говорил невпопад. То ему казалось, что он любит Марию, то, что ненавидит ее всей душой. Но, тем не менее, стоило ей «сделать ручкой», как он тотчас устремлялся навстречу. Мсье Пиккар был опытный ловелас, но тут нашла коса на камень и только искры летели! Мсье Пиккар, конечно, не знал пушкинских строк: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей…» Но весь опыт его прежних побед подсказывал, что это именно так, а не иначе. Подсказывать-то подсказывал, но не помогал…

Мария осознавала свою власть над знаменитым археологом, ей льстило, ее забавляло общение с ним. Она уже видела его многочисленные научные труды, изданные в лучших университетах Европы. Она знала, что он разведен, но и это ее не вдохновляло. Нет, она не была мужененавистницей, всякое случалось: «Не грешит тот, кого не

107

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

соблазняют». Слишком бурные годы прожила она один на один с судьбой, слишком много скиталась по чужим странам и чужим углам с тех пор, как уехала из форта Джебель-Кебир учиться в Прагу. Без амурных приключений не обошлось, но сердца ее они почти не задели.

— И никуда ты не поедешь! — вдруг засмеялась Хадижа, которая обожала всякого рода сюрпризы

ирезкие повороты, освежающие монотонность жизни.

— Это еще почему?

— Машина не работает. Посмотри!

Мария обернулась и увидела, что двое слуг

иводитель, бербер в красной феске, толкают белый кабриолет к подъезду.

Женщины допили кофе и пошли с террасы к машине.

Вбелой широкополой шляпе с бежевой каймой, в приталенной белой шелковой блузке, в длинной холстинковой1 юбке колоколом в косую бежевую клетку, в легчайших бежевых полусапожках на тонких каблучках Мария выглядела изящно

иподчеркнуто просто. Лишь буколическая холщовая сумка через плечо да необыкновенно крупная агатовая пряжка на поясе как бы намекали на то, что простота эта не от бедности, а от изысканного вкуса. Поступь Марии была легка, светло-карие глаза светились жизненной силой, открытая шея

илицо дышали свежестью, к тому же на ней не было никаких украшений, что делало ее совсем юной и на взгляд неискушенного человека довольно незатейливой барышней.

— Не заводится, мадемуазель Мари! — пожало-

1  Холстинка — легкая льняная или хлопчатобумажная ткань полотняного переплетения, обычно полосатая или в клетку.

108

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

вался водитель, когда Хадижа и Мария подошли к машине.

Мария молча обошла кабриолет, погладила его лакированные крылья, капот, наклонилась над ним, словно прислушиваясь: она умела быть загадочной и любила валять дурака.

— Нужно вызывать техника из Туниса, — сказал водитель.

— Дайте ключи, — попросила Мария. Водитель подал ей ключи зажигания с брел-

ком в виде крохотного серебряного верблюда. Мария села за руль. Раз, другой, третий, чет-

вертый попробовала завести машину — ничего не получалось.

— Нужно послать за механиком, — уныло повторил водитель.

— Лучше пошлите за отверткой, — велела Мария.

— Я сам принесу, — пробурчал водитель и, пожав плечами (дескать, ну ладно, исполню барскую прихоть), пошел в гараж.

А тем временем вокруг белого кабриолета собрались болельщики: мсье Пиккар, господин Хаджибек, Фатима с детьми, даже повар вышел из кухни посмотреть, как будут разворачиваться события.

— Графиня, и что вы собираетесь делать с авто? — насмешливо спросил мсье Пиккар, за широким кожаным поясом которого были заткнуты матерчатые рукавицы: через его руки проходили сотни килограммов обломков кирпичей и камней.

Водитель принес набор отверток и открыл капот машины.

Мария подошла вплотную к мсье Пиккару, подмигнула и ловко вытянула у него из-за пояса рукавицы.

109

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Разрешите попользоваться, мсье? — Ну-ну, — оторопело пробормотал археолог.

Мария выбрала нужную ей отвертку, надела рукавицы, открутила винты на крышке распределителя зажигания, открыла крышку, отрегулировала зазор между контактами, который был слишком мал, закрыла крышку, завинтила винты. Набор отверток бросила на пол в машину. Рукавицы с поклоном передала мсье Пиккару:

— Они почти не запачкались.

Археолог принял рукавицы и не нашелся что сказать.

— Закрой капот! — велела Мария водителю. Тот повиновался.

Мария села за руль, захлопнула дверцу, включила зажигание — мотор завелся с пол-оборота. Мария вскинула руку над головой: «Цезарь приветствует вас!» Машина плавно двинулась с места. Аплодисменты, крики «браво!» и победоносный визг ее маленьких воспитанников раздались за спиной. Мария не сочла нужным оборачиваться, а только прибавила газу, и белый кабриолет стремительно полетел по белой дороге.

XIV

Дорога была в отличном состоянии, Мария вела машину в свое удовольствие и вспоминала о Париже…

«Русским и собакам вход воспрещен». В начале тридцатых годов подобные надписи красовались на многих публичных зданиях Парижа, на дверях ресторанов, кафе, магазинов.

Да, русских в Париже тогда не любили, точно так же, как в советской Москве не любили «лимитчиков», и мотивы этой нелюбви были одни и те же. И русские в Париже, и «лимитчики» в Москве

110