Собрание сочинений в десяти томах. Том пятый. Одинокому везде пустыня

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

ей со своих колен правой рукой хорошенькую матерчатую куклу, с льняными косичками, в русском сарафане, в лаптях, даже с бусами на шее. — Переверни: она «мама» говорит.

Мария перевернула куклу, раздалось едва слышное за гулом мотора: «мама».

— Какая прелесть! Откуда она у тебя? — Представляешь, сижу себе, жду-пожду, а тут

подбегает какой-то мужичок в шинели до пят, худенький такой, но вот с таким громадным чубом! —

ИУля бросила руль, чтобы показать размеры чуба. Колеса чуть рыскнули по булыжной мостовой, но Уля ловко выправила машину. — Да, подбегает этот мужичок и говорит, по его мнению, как бы по-французски: «Мадемуазель, не купите ли у меня замечательную куклу?» — «Покажи», — говорю я по-русски. Ну тут он обалдел — не ожидал в такой машине русскую встретить. — «Глядите, ваше благородие». — Вынул из-под полы эту куклу и сунул мне в окошко. А я вижу, у него на каждой поле шинели, изнутри, еще по десятку разных кукол навешано, и русских красавиц, и казачков. «Кукла отличная, — говорю, — да у меня с собой ни сантима». — «А вы, — говорит мужичок, — на почин так возьмите! На память, — говорит, — от есаула Калюжного!» А я ему говорю: «Так я не могу!» А он: «Возьмите, барышня, ради Христа, а то мне сегодня удачи не будет!» — «Хорошо, — говорю, — возьму, только с одним условием: через шесть дней, двадцать первого января, в восемь вечера на это место я принесу деньги». — «Есть! — говорит, — ваше благородие!»

Ипобежал к подъезду «Метрополя» торговать. Покупатели на его товар находились. — Уля взяла из рук Марии куклу и поцеловала ее. — Да, я же самое главное забыла тебе сказать. Я ему кричу: «А как зовут твою куклу?» И он вдруг как ляпнет:

171

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

«Да хоть Ульяна!» И побежал. Почему Ульяна? Так я и не знаю. Не подошел он больше ко мне. Теперь двадцать первого числа ждать?

— Судьба, значит, — уверенно сказала Мария, — значит, судьба.

Так оно и вышло. В конце концов Ульяна Ивановна Жукова и есаул Андрей Сидорович Калюжный обвенчались в одном из русских ресторанов Бьянкура, а если говорить точнее — в одном из ресторанных залов, отведенных хозяином заведения совершенно бесплатно для совершения брачных обрядов. Все было кое-как и на скорую руку, но зато венчал новобрачных сам митрополит Евлогий — глава Белой Церкви. В соседнем зале стучали вилками и ножами, звенели бокалы, слышались обрывки каких-то пьяных излияний, сугубо русских: «Ты-ы м-меня у-ув-уважаешь!» Со стороны невесты была Мария, а со стороны жениха никого не было, его приятель не пришел: как потом выяснилось, перепутал рестораны. Ульяна перебралась жить к мужу в комнатку на мансарде пятиэтажного дома без лифта, с очень узкой и крутой лестницей, правда, платил Андрей Сидорович за эту комнатушку очень недорого. Есаул был человек даровитый: он и пел, и плясал,

ииграл на баяне, и мастерил таких кукол, каких никто не умел делать. Куклы и казачки а ля рюс продавались хорошо, Ульяна вовсю помогала мужу

идаже подумывала о том, чтобы оставить работу на заводе. Но, слава богу, уже месяца через три выяснилось, что есаул запойный и рассчитывать на него всерьез не приходится. Он допивался до чертиков, спускал все до последнего сантима, а когда Уля, бывало, тащила его на спине на их верхотуру, есаул подавал команды осипшим голосом:

— Эска-адрон, справа за-езжай! Марш! Марш!

172

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

Детей у них, к счастью, не было. А Уля так и мыкалась с ним до сих пор по славному городу Парижу.

Сто раз пыталась Мария уговорить Улю оставить господина есаула, но та была непреклонна:

— Не брошу я его, не проси. Значит, такой мне крест нести, на то воля Божья!

Так, вспоминая заполошного есаула и свою любимую кузину Улю, и подошла Мария к дверям столовой губернаторского дворца.

— Привет, Мари! — встретила ее Николь. — Выспалась?

— Выспалась, но почти до утра не могла уснуть. — Тебя что-то беспокоило? — вскинула брови

Николь.

— Нет. Просто я вспоминала франко-русский бал двадцать восьмого года.

— А-а, тот, где ты с Шанель? — А ты откуда знаешь?

— Мы и здесь, и в Алжире, и в Марокко всегда получали и получаем все основные парижские газеты, и мы видели твое фото с Шанель и очень порадовались за тебя! Да, кстати, нам надо устроить прием и бал в твою честь. И чем быстрее, тем лучше!

— Но, Николь, это ведь большие расходы… — Чепуха! Все окупится. К тому же я обязатель-

но приглашу царька туарегов. Хоть посмотришь, кому ты предназначалась.

— Интересно, — сказала Мария, — здорово! Ух, я с ним пофлиртую будь здоров! Он старенький?

— Понятия не имею. Садись, выпьем кофе. Александер!

В ту же минуту явился Александер.

— Кофе по-туарегски — мне и графине. Ты знаешь, как он делается?

173

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Как бедуинский, только чуть слабее и с лимоном.

— Молодец, Александер! Да, — обратилась Николь к Марии, — там папа (так она называла теперь мужа) оставил для тебя на своем столе кучу бумажек.

— Хорошо, я посмотрю.

Александер лично принес поднос с двумя крохотными чашечками кофе и с дольками лимона на мелкой тарелочке.

— Ну как тебе кофе? — спросила гостью Николь.

— Ничего.

— Наверное, и царек у них такой же! — засмеялась Николь, — Но помни: я его обязательно приглашу.

— Помню, помню! Спасибо за кофе, я ухожу работать. — И Мария пошла в кабинет генералгубернатора, к его финансовым бумагам. Остановившись у выхода из столовой, попросила Николь: — Со своей стороны я тоже попрошу тебя пригласить двух-трех людей, ну и, конечно, моего банкирчика с женами. Это уж ты обставь как можно торжественнее, хорошо?

— Договорились! — с радостью согласилась Николь, которая обожала всякого рода игры.

До обеда Мария занималась деловыми бумагами губернатора. Часть бумаг была в полном порядке, а часть пестрела ошибками. Мария обнаружила несколько крупных переплат по сделкам, пустые бланки, но, увы, заверенные подписью губернатора и его печатью, много неряшливо оформленных документов, несколько весьма важных договоров, заверенных нотариусом задним числом, и еще много всякой бухгалтерской мелочовки, каждая из которых сама по себе была почти безобидна,

174

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

а в куче они составляли весьма неприглядную картину и, главное, давали массу возможностей для махинаций, как говорится, развязывали руки тому, кто хотел бы что-то передернуть или запутать. Марии стало ясно, что тот, кто вел эту финансово-хозяйственную работу, делал все недобросовестно, но очень ловко. Видимо, это был

иопытный, и небесталанный жулик. Но как сказать губернатору? И Мария решила не доводить до его сведения никаких своих умозаключений

иоценок, а изложить только факты.

Когда вечером приехал губернатор, Мария сказала, что ей нужно еще три дня. Время нужно было не для того, чтобы разбираться с огрехами и упущениями, а для того, чтобы придумать, выработать какие-то свои конкретные предложения по дальнейшей работе. На том они и порешили. Снова пришлось звонить в дом Хаджибека и говорить о русских друзьях. Трубку взяла Хадижа:

— Мари, я все знаю! Мой отец уже поехал

кэтому туарегу. Если хочешь, мы заставим его приползти к тебе на коленях!

— О чем ты, Хадижа?

— Ты прекрасно знаешь о чем. Тебя ловили для гарема! В тебя стреляли! Мой отец — не последний человек среди берберов всех племен, а ты моя сестра! Волос не упадет с твоей головы! Мы никому не дадим тебя в обиду! Я понимаю, сейчас ты приходишь в себя. Ты боишься вернуться!

— Слушай, Хадижа, — строго сказала Мария. — Не кричи и слушай меня внимательно. Спасибо тебе и спасибо твоему отцу. Я поеду на остров Джерба лично поблагодарить его за внимание

кмоей персоне. Я никого не боюсь. Сейчас в доме моих друзей я занята делами. Мне нужно еще три дня. Да, они стреляли в меня — это правда. Но ты

175

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

подумай, как им повезло! Во-первых, они промахнулись, все пятеро, а во-вторых, у меня не было оружия, значит, им снова повезло, потому что я бы не промахнулась…

Хадижа засмеялась.

— Я люблю тебя, Мари! Я жду тебя, Мари, сестра моя! — И положила трубку.

Генерал выслушал доклад Марии очень внимательно и сказал:

— Вы так изображаете дело, будто все совсем неплохо в моих бумагах. Вы подбираете слова, чтобы меня не обидеть. Не бойтесь, называйте вещи своими именами. На сколько нагрел меня этот сукин сын управитель? Я вам соврал, что он в отпуске. Мы расстались навсегда. Сейчас он уже в Америке. Так на сколько? Хотя что я от вас требую, вы еще не смотрели балансы…

— Балансы! — Мария усмехнулась. — Как говорил банкир Жак: «Две вещи легко и охотно подделываются — родословные и балансы».

— Он прав! — засмеялся губернатор. — Так приблизительно на сколько?

— Приблизительно… — Мария промолчала. — Приблизительно миллиона на полтора.

— Чего? — Губернатор позеленел. — Франков… — Я понимаю, что не зубов крокодила — есть

такая разменная монета у одного из африканских племен. — Губернатор попытался улыбнуться, но это ему не слишком удалось. Цифра, которую назвала Мария, едва не сбила его с ног.

— Через два-три дня я смогу сообщить вам точную сумму, с погрешностью в пять-шесть тысяч.

— Как же вы это сделаете? — недоверчиво пробормотал губернатор.

— Сделаю. Все-таки я закончила математиче-

176

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

ский факультет университета в Праге и Русский коммерческий институт в Париже. — уверенно сказала Мария.

— А что, в Париже есть Русский коммерческий институт?

— Есть.

— Хм, — губернатор покрутил головой, — ладно. Жду.

После повторного доклада Марии губернатор предложил ей стать управительницей его финансовыми делами и назвал сумму месячного вознаграждения.

— Спасибо, — сказала Мария. — Я согласна. Но что касается оплаты… Во-первых, сумма кажется мне слегка завышенной, а во-вторых, я бы подписала с вами контракт не на повременную оплату, а на процент от прибыли. Будет прибыль — будет оплата. Не будет прибыли — не будет оплаты. За что платить? Расчеты — один раз в полгода.

— А чем же вы будете жить?

— О, мой генерал! — засмеялась Мария. — Я не доедаю последний кусок хлеба. У меня еще много других дел и планов. Я не намерена их оставлять.

— И вас на все хватит?

— Еще и останется, — сказала Мария очень тихо, но так уверенно, что сомневаться в ее словах не приходилось. — У меня к вам большая личная просьба.

— Да, я вас слушаю. — Губернатор оживился. — Мне нужна ваша помощь, — Мария сделала паузу и держала ее до тех пор, пока губернатор

сам не нарушил молчание:

— Я готов служить вам в меру моих возможностей.

— Не сомневаюсь, что в меру. Дело в том, что не так давно я купила у банкира Хаджибека при-

177

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

надлежавший ему русский дредноут, что стоит в бухте Каруба.

— Зачем вам этот металлолом? — В глазах губернатора блеснул живой интерес.

— Это как посмотреть… Все пушки, в том числе и орудия главного калибра, в рабочем состоянии, даже замки целы, все до единого. Мне нужен контакт в военном министерстве.

— Понял. — Губернатор усмехнулся. — Понял, но как их можно использовать? Это ведь дорогие игрушки.

— Дорогие, но обо всем можно договориться.

Аиспользовать очень просто, например, поставить на береговую охрану на Севере Франции.

— От англичан? — Скорее от немцев.

— Графиня, неужели вы так думаете?

— Да, генерал, англичане, хотят они того или нет, будут союзниками французов — все идут к этому. Вы ведь стратег…

— Маршал Петен терпеть не может англичан.

Ачто делать мне?

— Наверное, пока ничего. А в принципе — наводить мосты и играть свою собственную игру, вы этого достойны.

Последние слова Марии попали в яблочко. Генерал покраснел, как мальчик, которого застукали у буфета, когда он хотел стащить конфетку.

— Я сделаю для вас все, мадемуазель Мари. Заместитель министра по вооружению подойдет? Это мой ближайший друг.

Генерал тут же написал рекомендательное письмо, снабдив его всеми телефонами своего друга, в том числе и домашними.

Когда Мария сказала Николь, что дня через два уедет в Париж, та вскричала:

178

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

— Ни в коем случае! Только после бала! Всё! Я рассылаю гонцов! Бал в эту субботу! А в воскресенье вечером мы отплывем с тобою в Париж на моей яхте, согласна?

— Еще бы! Я давно мечтала сходить в море понастоящему, все-таки перед тобой дочь адмирала! Но разве тебе разрешит муж?

— Разрешит! Это мои заботы…

XIX

«“Гости съезжались на бал”. Какая прелестная, пышная и емкая фраза из сказки или дамского романа! И какой тянется за нею шлейф павлиньей важности кавалеров, жеманства милых дам, какая томность у женщин и вальяжность у мужчин, сколько игры тщеславия и уязвленной гордыни, деланого безразличия и живого сияния юных глаз, сколько безнадежно-жадных стариковских взглядов вослед и обнадеживающих, лукавых улыбок женщин, сколько склок и обид, подавленных ради приличия, видимости преуспеяния, великодушия

исветскости!» — С блуждающей улыбкой на губах думала Мария, глядя с балкона второго этажа губернаторского дворца на растянувшийся по узкой белой дороге кортеж черных, белых, красных, фисташковых, желтых, темно-синих, серых автомобилей. Гости действительно съезжались на бал.

Машины и слуги оставались за воротами, а приглашенные входили в парк, чтобы пройти по широкой красной ковровой дорожке метров пятьдесят, не меньше (это Николь придумала такую китайскую церемонию), к ступенькам балюстрады, на которых их поджидали хозяйка бала

игенерал-губернатор в белом парадном мундире

ипри всех своих орденах и лентах. Марии были хорошо видны проходившие, и как-то сами собой пришли на память стихи Лермонтова:

179

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Взгляни: перед тобой играючи идет Толпа дорогою привычной;

На лицах праздничных чуть виден след забот, Слезы не встретишь неприличной.

А между тем из них едва ли есть один, Тяжелой пыткой не измятый, До преждевременных добравшийся морщин Без преступленья иль утраты!..

«Боже мой, ведь он написал эти стихи, когда был гораздо моложе меня нынешней, двадцатидевятилетней, да он и навсегда остался моложе… Как он смог все это узнать и увидеть, как смог сказать об этом так точно и просто? Гений на то и гений, что не поддается ни расчетам, ни здравому смыслу, ни правилам, ему “нет закона”, хотя у Пушкина это сказано не о гении: “затем, что ветру, и орлу, и сердцу девы нет закона”… Да, и у Лермонтова все стихотворение в целом не совсем о том, о чем процитированный отрывок, но разве в этом дело?»

Размышления Марии внезапно прервались: на красной ковровой дорожке появились господин Хаджибек и семенящие за ним Хадижа и Фатима. Если бы господин Хаджибек когда-нибудь видел пингвинов, то он бы знал, что в черном фраке с белой манишкой и в черных лакированных туфлях он очень похож на пингвина, не только сочетанием черного с белым, но особенно тем, что грудь и живот составляли у него как бы единую дугообразную выпуклость, а длинные фалды фрака и черные туфли, сливаясь, также образовывали будто бы единую точку опоры, на которой продолговато-округлый господин Хаджибек, как пингвин на задних ластах, ловко перемещался по красной ковровой дорожке, а где-то вверху, над черной бабочкой галстука и белоснежным воротничком манишки, поблескивали его карие, сияющие от восторга и умиления глазки — этакие

180