Собрание сочинений в десяти томах. Том пятый. Одинокому везде пустыня

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

Петену, был исключительно выгоден для нее. Ей даже удалось подчеркнуть в бумагах, что орудия с линкора «Генерал Алексеев» военные демонтируют сами и сами вывезут их в Нормандию. Не забыла Мария и добрый совет маршала: «не скромничайте с ценой». Она не поскромничала, хотя и не зашла за край, — чувство меры никогда не покидало Марию.

— Николь, — робко спросила Мария по возвращении из военного ведомства, — Николь, а когда

яполучу с этого контракта деньги, ты возьмешь у меня на шпильки?

— Нет! Нет! Нет! — захохотала Николь. — Неужелисестрыберутдругудругапроцентызауслуги?

— Спасибо. Я знала, что ты так ответишь, но

яне могла не спросить — это ведь целиком и полностью твоя заслуга.

— Ладно. В последний раз прощаю! — И что бы я без тебя делала!

— Ой-ё-ёй! Нашла бы, что делать. Небось, теперьутебяполовинаминистерствавпоклонниках?

— Ну, половина не половина, а кое-кто есть! — рассмеялась Мария. — От тебя не спрячешься!

— Ладно. Все это второстепенное — продали пушки и продали, главное сейчас для тебя не это…

— Да, я знаю.

— И я знаю. И хочу тебе сказать, что все устроится лучшим образом. Думаю, он нас ждет.

— Это где?

— На яхте, с папулей беседует. — Кто же отпустит его из училища?

— Мария, ты что не в курсе, что я жена одного из виднейших губернаторов?

Иони захохотали с удовольствием и радостью людей, понимающих друг друга с полуслова.

— Так едем в Марсель! — предложила Николь.

261

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Нет, не могу. Я должна разыскать мою названую сестру Ульяну.

— Это ту кузину, большую, высокую? — Да, ее. Нужно разыскать. Обязательно. — И я с тобой!

— Николь, она живет в очень бедном квартале, там грязь, теснота…

— Что ты мне голову морочишь? Я что, грязи не видала! Едем вместе. Только надо взять с собой побольше мелких денежек.

— Зачем?

— Но не швыряться же крупными купюрами? Бедняки этого не поймут. И надо переодеться в дорожное платье, попроще.

Через час они уже ехали на розыски Ульяны. Мария вела машину.

— А ты хорошо знаешь Париж, — похвалила Николь.

— Еще бы мне не знать, я изъездила город вдоль и поперек, почти как русский таксист.

XXIX

— О-ля-ля! Кто не знает русских таксистов! — дурашливо проговорила Николь. — Русский князь — таксист! — И она с удовольствием рассмеялась своей шутке, которая показалась ей очень уместной.

РеакцияМариибыладляНикольнеожиданной. — Да, есть такое клише в головах ваших французов. Русский князь — таксист, русский генерал — швейцар отеля, казацкий атаман — вышибала в барделе. Так вам проще с нами, русскими… Русские для вас — матрешки, расписные ложки, самовары, звон балалайки, цыганский хор в кабаре и все тот же пресловутый русский

князь — таксист!

262

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

— О, Мари, у тебя все лицо пошло пятнами. Какая ты, оказывается, патриотка своей России!

— Извини, — тихо сказала Мария, сбрасывая скорость, — извини… хотя разве стыдно быть патриоткой?

— Нет, отчего же? Конечно, нет. Я тоже, например, могу ругать своих французишек последними словами, но если при мне человек другой нации скажет о французах плохо, у-у, я глаза выцарапаю!

Иобе они с улыбкой взглянули друг на друга —

соткрытой и всепрощающей улыбкой, которая лучше слов говорила о том, что каждый не без изъяна, но надо уметь сдерживаться и смотреть на мир шире и доброжелательнее.

— Ты повернула к Булонскому лесу? — удивилась Николь. — Там ведь богатые кварталы…

— Не совсем. Я знаю здесь короткий проезд к Бьянкуру, что на той стороне Булони.

Рабочий городок Бьянкур, прозванный русскими Бьянкурском, встретил их сумрачными дощатыми бараками и унылыми, грязно-серыми коробками доходных домов без лифтов и, конечно, лесом огромных заводских труб разных диаметров, из которых в прежние времена безостановочно валили темно-фиолетовые, черно-серые или иссиня-золотые клубы дыма, а сейчас лишь кое-где застенчиво поднимались в небо блеклые дымки — дела на заводе «Рено» давно уже шли не лучшим образом.

Память у Марии была фотографическая, так что она без труда нашла дом, в котором остались накануне ее отъезда в Тунизию Ульяна Жукова и ее муж казачий есаул Андрей Сидорович Калюжный.

Шел мелкий противный дождь, дул северный ветер, было так зябко, что без особой надобности не то что люди, но даже собаки и кошки не

263

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

выходили из своих укрытий. Так что, когда они подъехали к дому, он показался им вымершим.

— По-моему, здесь, — неуверенно проговорила Мария, — но раньше у подъезда была скамейка и на ней всегда сидели наши русские старушки и разговаривали о житье-бытье, а теперь все голо — ни скамейки, ни людей.

— Ладно, закрой машину на ключ и пойдем! — решительно сказала Николь, которая уже на въезде в Бьянкур преобразилась, видно, подобные рабочие бараки и коробки доходных домов были знакомы ей с детства и она почувствовала себя в родной стихии.

Серая, некрашенная фанерная дверь подъезда была сорвана с одной петли, и когда Мария резко дернула дверь на себя, то она перекосилась и заклинила в дверном проеме.

— Сволочи мои французишки, дерут с людей деньги за жилье и так отвратительно содержат дома! — в сердцах сказала Николь о хозяевах и ловко, как завзятый хулиган, выбила дверь ногою, да так, что та сорвалась со второй петли и грохнулась о выщербленный бетонный пол подъезда.

— Ну, ты разбушевалась! — засмеялась Мария. — Уймись!

В подъезде остро пахло кошачьей мочой, прогорклым жиром, местами лестница была залита какой-то кислой слизью: то ли помоями, то ли вообще непонятно чем. Ступеньки были слишком крутыми, перила кое-где просто отсутствовали, и приходилось придерживаться рукой за стену.

— А ты представляешь, она этого своего казака пьяного в стельку таскала к себе на пятый этаж на своем горбу! И до сих пор, небось, таскает! — громким шепотом, оглядываясь в полутьме на Николь, рассказывала Мария. — Боже, как я ее

264

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

умоляла бросить его к чертовой матери! Но она упрямая. Это, говорит, мой крест, и я должна его нести. Вот и несет!.. Кажется, Ули здесь нет, — вдруг встревоженно добавила Мария.

— Почему?

— Потому что она бы не допустила всей этой грязи. Я помню, она мыла все пять этажей лестницы, она у меня настоящая женщина-хозяйка! Тут что-то не то, или я ошиблась домом.

— Тяжело карабкаться на пятый этаж, под крышу, я помню, как холодно там зимой и какая жара летом, я живала в таких квартирках, — с придыханием говорила Николь, обогнав Марию и поднимаясь по лестнице впереди нее. — Фу-ух! Вот и притопали на пятый. Какая из трех дверей?

— Та, что перед тобой, прямо, — сказала Мария. Николь постучала в узкую дверь, выкрашен-

ную коричневой краской. Никто не отозвался. Николь постучала еще раз. Молчание.

Николь потянула дверь к себе, и она легко открылась. Прямо напротив двери было окно — дневной свет ударил в глаза, и они не сразу пригляделись из полутьмы лестничной клетки. В глаза ударил свет, а в нос запах камфоры, смешанные запахи мяты, аниса, лакрицы, — Мария с ее обонянием сразу разобралась и в запахах, и в том, что все они лекарственного происхождения.

Кровать с выкрашенными в серо-голубой цвет железными спинками стояла посреди комнаты — видно, ее специально отодвинули подальше от окна. Ульяна лежала высоко на каком-то подобии подушек, дыхание ее было прерывистым, сиплым, она спала или была в полусознании, полубреду.

— Боже, у нее жар! — прошептала Мария, при-

265

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

ложив ладонь к бледному, горячему и влажному лбу Ульяны. — Огромный жар!

— Кто вы, дамы? — вдруг послышался от двери немолодой женский голос. Вопрос был задан на очень плохом французском с типичным акцентом.

Мария и Николь повернулись на голос. Перед ними стояла пожилая хрупкая женщина, в цветастом, вылинявшем фартуке, повязанная чистой белой косынкой, по-крестьянски, под подбородок

ивокруг шеи. Косынка была повязана так туго, что, седые волосы у женщины или нет, сказать было нельзя, но зато брови были черные, вразлет

иглаза еще почти синие — чувствовалось, что когда-то женщина была очень красива, лицо ее, хотя и иссеченное морщинами, до сих пор сохраняло женственность, степенность и достоинство тех людей, что привыкли смолоду знать себе цену.

— Добрый день, — сказала Мария по-русски. — Я — Мария, сестра Ульяны, а это моя сестра Николь.

— Тю, та вы руски! — Женщина всплеснула большими,раздавленнымиработойладонями.—Та Бог вас послав! А то б померла Улька! В больничку не хочут брать. А я колотюсь с ей, как рыба об лед. Спасибо, канфорного масла соседка нижняя, санитарка, принесла,— растираю. Мяту варю, анисовые капли даю, ни исть ничево, ни пить. Ужасти!

— Давно? — спросила Мария.

— Чи пятый, чи четвертый динь? Забула! У Сидорыча на сороковинах, на кладбищу она подстыла. Дожжине ще. Ось и тако во!

— А где есаул? — спросила Мария.

— На том свити. Я ж казала: помер, на сороковинах она и схватила ту лихоманку. Утонув есаул, под мосте Александры нашава царя, в речке ихней — чи Сина, чи Солома? Черт нас в ту Хран-

266

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

цию затолкав. А Сидорыч в пятом ряду на новом кладбище, сбочь дорожки его могилка — хорошо, близенько.

— Это меняет дело, — решительно сказала Мария. — А как вас зовут?

— Баба Нюся.

— Баба Нюся, а в доме есть мужчины?

— Ни, нема, робють. А мой видав, як Сидорыч утонув. Глотку заливали вмисти, оба двое. А потом Сидорыч решив переплыть наспорь ту Сену-Со- лому. И как закричить: «Шашки к бою!» И бултых в воду. А вже посередь реки, когда под мост его понесло, как закричить: «Эскадрон, справа, заезжай!» И ушев под воду. Он так и здесь орав, когда Улька его на соби таскала: «Эскадрон, справа, заезжай!» Заехав. Царство небесное! — тетя Нюся перекрестилась. Следом за ней перекрестилась и Мария.

— Николь, я проскочу в заводской лазарет за врачом. Я помню, где он находится. Ее надо госпитализировать или немедленно отвезти к тебе домой.

— Конечно, ко мне, — сказала Николь, — наймем врача, наймем сиделку, выходим.

— Еще чего! За сиделку я сама справлюсь, — возразила Мария.

— Ладно, там видно будет. Дуй в лазарет и предлагай им хорошие деньги, не скупись.

Через полчаса Мария прибыла к подъезду с каретой «скорой помощи». За это время Николь и баба Нюся в четыре руки ловко переодели Ульяну в чистое, принесенное старушкой из своей квартиры, обтерли ее теплой водой с уксусом, привели в порядок ее волосы, умыли лицо, укутали ее как следует. Хотя женщины и говорили на разных языках, но понимали друг друга с полужеста. Заодно они и умудрились прибраться в комнатке.

267

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— А ты, як наша казачка, — похвалила Николь баба Нюся. — Своя девка!

— Ка-за-чок! Ка-за-чок! — пританцовывая, пропела Николь в ответ, и обе засмеялись.

Явление врача француза в белом халате, белой шапочке и с фибровым чемоданчиком в руках привело бабу Нюсю в легкое замешательство1.

Мария обратила внимание, что в ее отсутствие Николь и баба Нюся привели Улю в порядок. Раза два Уля даже взглянула на врача и на всех них блуждающим взглядом.

— Больная говорит по-французски? — спросил доктор Мари.

— Как мы с вами.

Врач улыбнулся — ему польстили слова Мари. Дело в том, что сам он был южанин, а Мари отличалась великолепным парижским выговором, и ему до ее французского было, по-русски говоря, семь верст и все лесом.

Выслушав,азатемвыстучавУлюподрубашкой, врач задал несколько вопросов, больная отвечала не очень вразумительно, хотя и по-французски.

— На вопросы отвечает с трудом, как бы сквозь сознание, кожа горячая, влажная, — заключил врач, — надеюсь, что все не так страшно, как кажется на первый взгляд. Левое легкое чистое, а в правом множественные влажные хрипы. Предполагаю правостороннюю нижнедолевую

1  По многим десяткам мемуаров русских эмигрантов первой волны, ставших доступными нашему обществу в последние годы, сложилось впечатление, что эмигрантами первой волны были исключительно люди искусства, литературы, инженерно-техническая интеллигенция, богатеи и аристократы. А между тем, в той первой эмиграции оказалась значительная доля крестьянства и рабочего класса, не только русского, но и украинского.

268

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

пневмонию. Главное уход. Неоднократная смена белья, протирание тела теплой водой с небольшим добавлением уксуса, но я вижу, ее только что протирали. Надо поворачивать больную

впостели, почаще поворачивать, то на бок, то на спину, не давать залеживаться в одном положении. Куриный бульон, обильное горячее питье с травами, с лимоном, с медом. Сейчас я выпишу откашливающее средство. — Врач примостил на колени свой чемоданчик, выписал рецепт и подал его почему-то Николь. — Фрукты, овощи, легкое, но богатое витаминами питание. Тепло, дневной свет, уют — и все будет в порядке. Да, растирание тела камфорным маслом на ночь, впрочем, я вижу, вы уже растирали.

— Так, — сказала Николь, вместе с рецептом врача решительно забравшая бразды правления

всвои руки. — Ее надо укутать и вынести в машину. — Девушка молодая, но перевозить ее сейчас, —

врач замялся, — в нашей карете очень холодно… — У нас в машине будет потеплее, главное,

чтобы ваши парни снесли ее с пятого этажа. — Чем же ее укутать? — спросила Мария по-

русски и стала снимать с себя пальто.

Баба Нюся метнулась в свою квартирку и принесла большой серый платок из козьего пуха.

— Ще с России платочек, — радостно улыбаясь, сказала баба Нюся, — ще с моих коз чесала пуху, с дому. — Она ловко укутала голову, плечи, грудь, спину Ульяны громадным платком, почти спеленала ее. — Ось, а таперича надягаите польты,

асверху ще одеялкой!

ИНиколь, и Мария, и баба Нюся были ловкими, рукастыми женщинами и снарядили Ульяну лучшим образом.

— Баба Нюся, а где ее документы?

269

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— А ось сумочка на стульце.

Мария прихватила сумочку Ульяны. Здоровенные санитары понесли на руках вниз спеленутую Ульяну. Николь, Мария, баба Нюся и врач двинулись следом. Потом Мария умудрилась обогнать санитаров, пролезла бочком, успела открыть и завести машину прежде, чем они вышли из подъезда.

Санитары и врач к превеликому своему удовольствию получили, по выражению Льва Толстого, «в заднюю часть ладони». Мария хотела было и бабе Нюсе отдать за платок хорошую денежку.

— Ты че, доча! — шарахнулась от нее старушка. — Ты че, спятила.

Марии стало стыдно, она крепко обняла и поцеловала бабу Нюсю троекратно, по-русски.

Николь вела машину уверенно и осторожно. Мария примостилась бочком на заднем сиденье, поддерживая Ульяну.

XXX

За десять дней Мария и Николь подняли Ульяну на ноги. А еще через неделю она настолько окрепла, что можно было пускаться в путь: в Марсель, а там и в Тунизию. Все это время яхта «Николь» ждала их в марсельской гавани.

— Мне только съездить на кладбище, проститься с Андреем Сидоровичем, да отдать платок бабе Нюсе — он у нее один, а зимой под нашей драной крышей такая холодрыга, что ой-ё-ёй! — сказала Ульяна.

— Поехали. И я с тобой, — с готовностью предложила Мария.

Новое кладбище Бьянкура поразило воображение Марии казенной тупостью, скудостью и бессердечием, которые в данном случае соединились воедино как-то особенно причудливо и изощрен-

270