Собрание сочинений в десяти томах. Том пятый. Одинокому везде пустыня

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

весь мир, полмира — это, пожалуйста, случаи бывали очень близкие, половину не половину, но треть, шестую часть и т.п. Потом, что в богатстве хорошего? Уже сейчас, даже при тех невеликих средствах, какими я располагаю, многие смотрят на меня как на дойную корову. Это нелегко ощущать. Я хочу помогать нашим и помогаю, по возможности, через третьих лиц. Я уже не выношу благодарственных слов, мне тяжело их слушать, при этом я чувствую себя не благодетельницей, как должно бы, а едва ли не воровкой, обобравшей людей за их спиной, а потом отдающей им крохи с барского стола. Хотя это не так, я делаю деньги “из воздуха”. Это выражение моего учителя и благодетеля банкира Жака, царство ему небесное! Не знаю, за что и почему, но он пригрел

иучил меня совершенно бескорыстно. Это его золотые слова: “Мари, никогда не занимайтесь маленькими деньгами, они даются очень тяжело,

иперспективы на этом поприще нет. Занимайтесь большими цифрами, большими проектами, даже грандиозными, большие деньги делаются из воздуха, вы это запомните раз и навсегда!”

Иногда я почти физически чувствую, что гдето там, в России, бродят мои неприкаянные детки. И я там, в России, а здесь все мираж, все неправда, сон, а явь там, где меня нет.

ВПариже я почти вырастила и воспитала себе кузину. Мы всем говорили, что мы кузины. Ее звали… Хотя почему звали? Ее зовут Уля. Она замечательная русская девушка, необыкновенно умная и переимчивая от природы. Все было хорошо, да вдруг моя Уля вышла замуж за бывшего казачьего есаула; все бы славно, да он оказался запойный. Когда я уезжала в Тунис, то предложила ей ехать вместе, но она не захотела бросать

241

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

своего пьянчужку. “Мой крест, — говорит, — я его и понесу”. Сначала мы переписывались, а теперь уже четвертый месяц, как она канула в небытие. Прежний адрес молчит. Где она? Что? Сейчас поеду в Париж и обязательно ее разыщу, ни перед чем не остановлюсь. Если б вы знали, какая она хорошая, моя Улька! Я без нее совсем одна. Ну, ладно, хватит плакаться. Все. Точка.

Дорогая мамочка, у меня твои волосы, и как же мне нелегко с ними управляться! Я помню, как ты сама мучилась, особенно с мытьем и расчесыванием. Помню, ты и отрубями мыла, и сывороткой.

Аздесь меня девочки научили мыть черным сирийским мылом, мыло замечательное, из оливкового масла они делают, чудо просто! А потом хной. И у меня сейчас до того густые и крепкие волосы, что обрезать жалко, уже ниже пояса, но я все равно обрезаю. Не до пят же мне их растить? Девочками я называю жен моего партнера и хозяина виллы, на которой я живу, — так мне веселей. У него две жены и обе очень милые, хотя совсем разные. Опять я пишу тебе всякую чепушню. Помнишь, как бабушка говорила: “чепушня” вместо “чепуха”. Простите мою сумбурность, дорогие мои.

Целую тебя, любимая мамочка! Целую тебя, любимая Сашенька! Крепко-крепко! Много-много! Вечно Ваша Маруся».

Мария перечла написанное. Натолкнулась на место, где она утаила от мамы мужа Мишу с детками, смутилась, но не стала ничего поправлять. Не напишешь ведь маме, что этот паренек на одиннадцать лет моложе… стыдно. Да и не будет никогда ничего между ними, так, наваждение…

Адеточки сидели на коленях у синеглазого Миши,

242

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

как ангелята. Потом вдруг вспорхнули ему на плечи, стали маленькие, как воробушки, только белые-белые… вспорхнули и улетели. Скрылись из виду, то ли в чащобе их старого сада, то ли в синем небе — она не запомнила, не уследила…

Мария заплакала, уткнувшись в маленькую подушку, набитую сухими лепестками роз. Эту подушечку подарила ей младшая жена Хаджибека Фатима, чтобы спалось лучше. Мария плакала долго, и вместе со слезами уходила из ее души щемящая боль и тяжесть, становилось все легче и легче, так она и уснула. А когда проснулась, может быть, через полчаса или через час, то, еще не открывая глаз, почувствовала, что в душе все встало на место и голова почти не болит. Тут она услышала, как кто-то скребется в дверь, угадала, что это мальчишки, и крикнула им радостно:

— Заходи!

И они влетели в комнату вихрем и кинулись ей на грудь с ликующим визгом и хохотом.

— Муса! Сулейман! — тут же ворвалась в открытую дверь их мать Фатима.

— Ничего! Ничего! — остановила ее Мария. — Мы играем! — И обхватив малышей, она крепко прижала их к себе, расцеловала в лукавые мордашки и принялась хохотать и баловаться вместе с ними.

XXVI

На другой день рано утром на виллу господина Хаджибека позвонила Николь и попросила подозвать к телефону Марию.

— Так, — сказала Николь вместо «здравствуйте» и сделала значительную паузу, как актриса, она обожала держать паузу и умела это делать. — Так, через час за тобой придет машина, яхта под па-

243

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

рами, разрешение папа дал (под папа она имела

ввиду своего мужа), правда, посылает вместе с нами сторожевик, боится, что море сейчас слишком бурное. Ты меня поняла?

— Да, — отвечала Мария и тоже взяла паузу. — Алло, ты что, не слышишь? Я спрашиваю:

ты поняла, что мы отплываем? — Да.

— Ну, слава богу! Так, тряпок много не бери, я взяла всего два чемодана. Лучше в Париже купим. Я так мечтаю пройтись по магазинам! Целую. Тебя привезут прямо на пирс. Я буду ждать.

— Хорошо, — сказала Мария, положила трубку и подумала, что, может быть, так оно и к лучшему. Перемена обстановки. Да и дело важное. Бумаги все готовы, лежат в портфеле, а что касается тряпок… Николь права.

Еще через два с половиной часа Мария была на пирсе Бизертинского порта. Там она увидела, что яхта стоит почему-то далеко в гавани — это ее смутило. Почему? Но тут ей подали ялик с гребцами, и скоро уже Николь приветствовала ее на борту «Николь». И сразу же моторы застучали на полные обороты, и яхта двинулась из створа бухты

воткрытое море. Мария даже сообразить ничего толком не смогла, только поняла по хитрым глазам Николь, что та не только что-то замыслила, но уже и осуществила.

— Спустимся в мою каюту, дует, — сказала Николь и почти силой потащила Марию за собой.

Обзор в каюте был потрясающий, и Мария на какое-то время забыла обо всем на свете.

XXVII

— Ну, моя любимая кузина. И что ты тут против меня замыслила? — лукаво глядя на Николь, спро-

244

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

сила ее Мария, когда яхта вышла в открытое море и стало слышно, как наверху ставят парус.

— Ха-ха-ха! — упав ничком на широкую кровать, захохотала Николь и, как девчонка, задрыгала от восторга ногами, так, что туфли полетели в разные стороны. — Секрет! Секрет! Ха-ха-ха!

Мария села в удобное кожаное кресло напротив кровати и стала ждать, пока ее названая старшая сестренка успокоится.

Наконец Николь отсмеялась и по-детски хитро взглянула на Марию сквозь пальцы.

— Так говори же! — миролюбиво попросила ее Мария. — Говори, не тяни душу!

— Я, конечно, подлая, — отнимая от лица руки, сказала Николь, — но уж очень мне хотелось тебя развлечь!

— Догадываюсь, — Мария взглянула на нее с улыбкой, а у самой сердце похолодело: «Неужели она сделала то, что мне кажется?»

— Да, — вставая с кровати и подбирая разбросанные по ковру туфли, подтвердила Николь, — от тебя не скроешься. Но, извини, мне правда очень хотелось тебя развлечь! Ну что, пойдем на палубу?

— Давай еще посидим здесь, — попросила Мария, собираясь с духом.

— Ладно, — охотно согласилась Николь. — Ты знаешь, я все эти дни так за тебя переживала! Мне очень понятно то состояние, которое у тебя было и еще чуточку осталось. Я испытала похожее, когда меня вышвырнули из марсельского варьете, и тут же умерла мама, и отец запил горькую. Со мной тогда тоже случилось что-то подобное. Хотя это другое, я понимаю… но жить не хотелось. А потом все прошло, и я опять втянулась, как сказал бы мой муж, встала в строй.

— Спасибо, дорогая сестренка. — Мария взгля-

245

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

нуланаНикольсблагодарностьюиподумала,чтота далеко не такая простенькая капризная барынька, как думают о ней многие. К сожалению, почти все люди живут искаженными представлениями друг о друге. Дело, наверное, в том, что львиную долю фактической, этической и всякой другой информации каждый человек получает от того самого человека, о котором и составляет свое мнение. Не зря ведь говорят: как ты сам себя преподносишь, так люди о тебе и думают. Иногда наступают прозрения… но это уже совсем другая тема. Хотя и прозрения могут возникать на ложной или во всяком случае деформированной основе, но это мало кто учитывает, особенно из прозревающих.

Николь подошла к окну и стала смотреть в море и в небо, — картина завораживала, и она замолчала надолго.

А Мария тем временем думала о своем новом положении: понятно, что там, наверху, на палубе, Михаил и, наверное, его отец инженер-механик. Конечно, в пути они не помешают, море неспокойное, сильный боковой ветер. В такую погоду с парусом могут управиться только очень ловкие и опытные, а про команду яхты этого никак не скажешь. Так-то оно так, но…

— Ой, смотри! — прервала ее размышления Николь. — Смотри, как закипает вода, цепочками, вон там, слева по борту. Это то, о чем нам рассказывал мсье Пиккар. И чайки кричат! Ты слышишь?

— Слышу? Как я могу услышать через стекло? Вижу — да, они там прямо кишат!

Яхта проходила мимо рифов вблизи бывшего Карфагена. Вода действительно вскипала там цепочками, словно кто-то силился вынырнуть. А крики чаек, наверное, были похожи на отчаянный зов о помощи.

246

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

— Это те самые юноши и девушки из знатных семей Карфагена, которых римские легионеры столкнулизабортсвоихгалер,—тихопроговорила Мария.—Божемой,каквсесвязановэтоммире!По- тянешь за одну ниточку, а вытянешь целый клубок.

— Да, — сказала Николь, — красивую историю рассказал нам мсье Пиккар. Кстати, он вполне ничего… у тебя как с ним? — она добавила это таким тоном, как будто бы и не настаивала на ответе. Но Мария все-таки ответила.

— Трудно сказать. Сейчас я вообще ничего не знаю.

Они помолчали. Каждая о своем. А потом, не сговариваясь, двинулись к двери.

Ветер на палубе свистел пронизывающий,

иоголтелый крик чаек доносился от рифов довольно громко.

— Как они противно кричат! — поморщилась Мария.

— Выхватывают друг у друга рыбешку — вот

ивозмущаются, — ответила Николь. — О-ля-ля! Холод собачий, я пошла одеваться, — и она тут же спустилась в свою каюту.

АМария осталась на палубе.

Было ли ей холодно?

Она этого не замечала. Она видела перед собой только инженера-механика Груненкова Ивана Павловича, светловолосого, голубоглазого, ладного, еще молодого мужчину. Он улыбался ей на все «тридцать два» и кланялся.

А она стояла, как истукан, а потом вдруг у нее сорвалось с губ:

— А где ваш Миша?

— Миша? — Инженер-механик как-то растерялся, оттого что вопрос был задан почти трагическим шепотом. — Миши здесь н-нет… Миша…

247

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Да-да-да, простите, я сейчас, — и Мария застучала каблучками вслед за Николь, но уже не в ее, а в свою каюту.

Ее каюта была поменьше, но обзор моря и неба и отсюда открывался замечательный. Мария мельком взглянула в окно на небо, на море, а потом села в кресло спиной к окну, и тяжелая, безысходная тоска навалилась на нее, как будто плиту надвинули. «Это сколько же телепаться до этого Марселя? А потом тащиться в поезде до Парижа? Какая скука! Какая смертная скука!» Она хотела поплакать от обиды, но даже не плакалось, так ей было горько. «Вот так всегда, — думала Мария, — блеснет одно, а выплывет другое. Какая тоска! И улыбается этот Иван Павлович, как китайский болванчик. Мастер-ломастер! Ну, Николь! Я тебе воздам по заслугам! А где же этот бедный Миша? Небось копается с каким-нибудь мотором где-то в мастерских Бизертинского порта. Кстати, их хорошо бы купить… Сейчас они могут стоить чепуху, а со временем… Да, надо сказать Хаджибеку. А губернатор поможет со сделкой, они перед ним все трепещут».

— Эй, вот ты где! — заглянула в каюту Николь. — Входи, — пригласила Мария.

— А я тебя ищу, а ты пропала, — затараторила Николь, — а он, ох, как хорош! У тебя со вкусом все в порядке! — Она лукаво стрельнула в Марию глазами и дурашливо потупилась, хлопая ресницами.

— Не валяй дурака, — почти зло сказала Мария, — ты ведь прекрасно знаешь, что если речь идет об инженере-механике, то он скорее твой, чем мой.

— Это еще почему? Только оттого, что я старше тебя?

248

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

— Нет, — засмеялась Мария. — А почему? Ты знаешь не хуже меня. Ладно. Давай хоть пасьянс разложим от скуки, ты взяла карты?

— А как же! Я без них никуда не езжу. Сейчас принесу.

Николь принесла запечатанную колоду карт. Мария затеяла довольно простенький пасьянс, и он сошелся.

— Тебе в картах везет, — подмигнула Николь. — Твой прозрачный намек понятен, — в тон ей отвечала Мария, — но я и в любви не теряю

надежды.

— Правильно делаешь! — Николь чмокнула Мари в щеку. — Боже мой, как я счастлива, что хоть на старости лет у меня появилась такая сестренка, как ты!

— Ну, тебе до старости еще далеко. Не кокетничай! Ты выглядишь изумительно!

— Спасибо. Я чувствую, что ты не врешь. — А когда я тебе врала?

— Ну, — Николь помедлила с ответом, — ну, наверное, ты права, я что-то не припомню.

И обе они одновременно подмигнули друг дружке.

— Кстати, мы уже давно вышли в открытое море, и не грех накрыть в кают-компании второй завтрак. Ты не против, если я приглашу инженера? — спросила Николь.

Мария пожала плечами: мол, какая разница? Но тут же спохватилась и добавила:

— Пригласи обязательно.

— Хорошо, тогда я пошла распорядиться, — Николь игриво выпорхнула за дверь.

Кают-компания на этой большой, фактически океанской яхте была отделана красным деревом и инкрустирована перламутром. Притом не тяп-

249

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

ляп, а с большим вкусом, с тем артистизмом, который отличает подлинное от подделки.

Стол в кают-компании был накрыт на три персоны и прекрасно сервирован.

— Право, неловко, — бормотал Иван Павлович, усаживаясь за стол и пряча под белой скатертью свои иссеченные работой с металлом грубые кисти рук.

— Очень даже ловко, — отвечала ему Мария, — мы искренне рады вам. И просим впредь обедать и ужинать вместе с нами. Вы равный.

— Спасибо, спасибо за честь. — Иван Павлович покраснел, а его блеклые голубые глаза вдруг налились синевой и заблестели. — Я это, я не успел вам сказать давеча на палубе: мой Михаил ведь поступил в Марсельское военное училище и теперь уж, точь-в-точь как я, будет подводником.

По выражению лица Николь Мария поняла, что та уловила суть высказанного инженером-ме- хаником, ведь Марсель, он на всех языках Марсель, и не только уловила, но, видимо, была в курсе событий в семье инженера-механика, а просто скрывала все до поры до времени.

XXVIII

Марсель встретил их шквальным ветром

имелким обложным дождиком. Даже в закрытой бухте бежали по темно-свинцовой поверхности моря пенные, рваные гребешки волн.

Они еще стояли у окна в каюте, хотя уже

иоделись на выход.

— О-ля-ля! — морща аккуратный, в меру напудренный носик, пропела Николь. — Погодка собачья… Говорят, дождик к удаче!

— Будем надеяться, — тихо обронила Мария, думавшая только об одном: «Как же так, побы-

250