Собрание сочинений в десяти томах. Том пятый. Одинокому везде пустыня

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

…Узорчатые, подвижные пятна солнечного света были разбросаны щедрой рукой творца по всей их громадной веранде в Николаеве. Нежная майская листва старого сада, подходившего вплотную к дому, еще не распушилась в полную силу, лакированные листочки вспыхивали в лучах предполуденного солнца, как крохотные зеркала,

ивысоко в кронах вековых лип на главной аллее,

ипо всему саду, в темной его глубине; особенно там, в полутьме, весело вспыхивали и кувыркались солнечные зайчики, такие неожиданные

инеуловимые, что радость невольно будоражила грудь и душа наполнялась столь острым счастьем существования, какое редко достается человеку, способному задумываться о жизни чуть шире, чем только как о куске хлеба или о тряпках. А Мария задумывалась с детства о многом из того, на что нет у людей ответа, никогда не было и, скорее всего, не будет. Из сада наносило запахом коры деревьев, просыхающих под теплым ветерком, молодой травою, землей, взрыхленной на клумбах под однолетние цветы, а из дома пахло старой оконной замазкой (с утра везде, кроме детской, выставили вторые рамы), теплой одеждой и обувью, еще не прибранными из прихожей на лето, воздухом темных зимних дней, который выветривался так медленно, будто он был спрессованный.

Впервый раз в новом году, в новую весну в той старой жизни они сели пить чай на веранде. Как обычно, всей семьей: мама, папа, какая-то миловидная девушка лет семнадцати, наверное, сестрица Сашенька, она, Мария, в бежевом платье с короткими рукавами и, что удивительно, какойто молодой блондин с темными усиками, в белом парадном мундире лейтенанта Российского Императорского флота, и, что еще удивительнее,

231

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

на коленях у него сидели такие же белокурые, как он, мальчик и девочка лет двух и лет трех, что называется, погодки. Он нежно гладил их по головкам и говорил красивым, чуточку хрипловатым голосом:

— Какие вы молодцы, что слушаетесь маму! — И указывал синими глазами на нее, Марию, и она понимала, что это она — мать и жена, а молоденький лейтенант с ее детками на руках — муж. Ее муж!

— Миша, ты будешь пить чай или кофе? — спросила мужа Мария, дрожа от счастья.

— Чай.

— Молодец, — одобрил выбор зятя папа, — кофе — дамский напиток.

Мария посмотрела на маму, но лица ее почти не было видно. Мария хотела расспросить маму о России, об их с Сашенькой житье-бытье, о том, как счастливо нашелся папа… И еще ей очень хотелось спросить маму о лейтенанте Мише — нравится ли он ей? Получалось как-то так, будто она, Мария, с Михаилом и своими малыми детками через много лет вернулась в целый и невредимый родительский дом… О многом хотела она спросить маму, а почему-то вдруг сказала:

— Ма, а ты правда думаешь, что история — это всего лишь мнение победителей?

— Да, доченька, да Маруся, к сожалению, — да! Ты почитала бы наши газеты и посмотрела бы нашу жизнь! Небось, и до вас что-то доходит?

— Нет, ма, не доходит. Хотя слухи разные есть, но какие-то ужасные, неправдоподобные слухи… «Боже, какие они хорошенькие, как ангелочки! — с умилением подумала Мария. — Боже, за что мне такое счастье!» — Слезы умиления покатились по ее щекам. И тут она вдруг услышала по-арабски:

— Смотри, она плачет!

232

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

— Не буди!

— Попробуем перенести ее в дом. — С последними словами Марии стало ясно, что это говорят между собой Фатима и Хадижа.

— Нет-нет. Не надо нести. Я дойду сама, — отчетливо сказала Мария, открывая глаза.

Она проснулась, а сон, как живой, все стоял перед ее глазами, и когда она поднималась по каменным ступеням виллы, и когда Фатима ввела ее в дом, и когда она, наконец, вошла в свою большую комнату и прилегла на жесткой кушетке.

— Я пойду? — спросила Фатима. — Тебе ничего не нужно?

— Иди, — слабо ответила ей Мария, — мне ничего не нужно.

Ей действительно ничего не было нужно сейчас в окружающей ее среде, только бы удержать перед внутренним взором самый лучший, самый счастливый сон в ее жизни, но вот и он ускользнул,

иосталась в душе одна пустота и ненужность всего

ивсех…

Так и потянулись день за днем и ночь за ночью. Ей бы нежиться в лучах всенародной славы, а она маялась, сама не своя. По ночам ей снились черные пятки туарегов, как будто это были вовсе и не пятки, а черные дула каких-то базук, направленные прямо ей в лицо, — и не убежать, не сдвинуться с места, никуда не деться, а позади — ропот толпы, словно камни в спину: «Это она!», «Русская!», «Она!»

Дни и ночи Марии слиплись как будто в один черный ком. Состояние было странное, как будто бы не туареги, а она лично побывала на пограничной полосе с тем светом. Читать ей не читалось, думать не думалось, вспоминать не вспоминалось, она не могла вспомнить даже лицо матери… И ког-

233

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

да поймала себя на этом, то тут же села писать письмо…

XXV

«Дорогая, любимая мамочка! Дорогая сестричка Сашенька! Дорогие мои, незабвенные!

Боже, как я хотела бы увидеть вас наяву! Обнять, расцеловать, прижать к себе и жить, дышать вместе с вами, каждый день, каждый миг! Дни вроде тянутся, а жизнь пролетает! Неостановимо! И все без вас, все среди чужих людей! Господи, как я устала от одиночества! Иной раз даже слышу шорох ускользающей жизни — как будто пролетит мимо большая птица, а все равно в бездну…

А если что и остается Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

Иобщей не уйдет судьбы!

Явсегда помню эти строки Державина. Он тысячу раз прав: остается только через литературу

иискусство или через войну — только так впечатываются имена в вечность, да и то… Но так-то оно так, а свою маленькую жизнь жалко. Под своей я подразумеваю и вашу жизнь с Сашенькой, и жизнь папаˆ, которого уже давно нет с нами. Сегодня вы все мне приснились, а папа вдруг встал из-за стола, почернел и стал как клочок дыма. И уже откуда-то с высоты проговорил на прощание, мягко, как он умел:“Извините,мнесредиваснеместо.Яподожду. Я хотел бы ждать вас долго-долго…”

Ты понимаешь, мамочка, как он сказал? Замечательный человек был наш папаˆ. Его

попечением я выжила здесь на первых порах, его авторитетом.

234

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

А на днях одним мановением руки я спасла жизнь пятерых человек! Я знала заранее, что спасу. А их вывели на расстрел по-настоящему, они ведь были в полном неведении… Какое я имела право? Ты не представляешь, мамочка, как я сейчас мучаюсь! Кто я такая, чтобы брать на себя право казнить или миловать? Только Бог это может, только Бог… Одним мановением руки я спасла пятерых человек от верной гибели, а могла ведь и не спасти… Я с ужасом думаю, а если бы я, например, оступилась и упала, не добежав, а выстрелы бы прогремели?! На каждого приговоренного было по шесть стрелков с расстояния в десять метров. А если бы у меня вдруг пропал голос?

Невозможно вообразить! Понимаешь, мамочка, они хотели меня поймать и пленить для гарема своего хозяина или продать в рабство, а я ускользнула… Они, конечно, не ангелы, но ведь не в этом дело, а в том, как я осмелилась взять на себя право Всевышнего?! И ведь многие берут, вот в чем ужас! И у нас в России! И по всей земле! За что же Господу любить нас — отродье человеческое?! А я ведь разыграла с губернатором все, как по нотам, и мы выждали до последней секунды, наверное, в нашей слаженности сказалось то, что иногда на званых вечерах я пою с его прелестной женой Николь на два голоса, а губернатор нам аккомпанирует.

Мне очень понятны стихи Бунина:

Иу птицы есть гнездо,

Иу зверя есть нора,

А мне, бедному, негде преклонить голову…

Не подумай, мамочка, что я бедна и у меня нет крова. Нет, я не бедна, хотя выбивалась почти из нищеты, но эти времена, дай Бог, позади. Я могла бы купить дом и жить своим домом. Но что мне там

235

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

делать одной? Я еще не богата, но приноровилась добывать деньги. Всех денег не загребешь — еще никому в мире не удалось, хотя многие старались и шли на все, дело азартное. А так, что называется,

врамках разумного, я буду богата — это неизбежно. Я люблю работать. Я азартна, но только в том смысле, что люблю ставить цель и обязательно добиваться ее, а в смысле сверхжадности — нет, Бог миловал! Ты не поверишь, мамочка, я играю на Лондонской бирже, правда, очень аккуратно, я всегда помню край, у меня твоя интуиция, и это всегда спасает. Сейчас я увлечена реставрацией портов Тунизии и скоро начну строить здесь дороги… А мы с тобой мечтали, что я буду артисткой, как Ермолова, помнишь? Вот доберусь опять до Парижа, сделаю кое-какие делишки, и тогда у меня появятся новые возможности. Итальянцы очень интересуются тунизийскими портами, а они союзники немцев — связка тебе понятна? Да, дорогая мамочка, я знаю, что ты это тоже чувствуешь, — года через три-четыре быть большой войне, она нависает. Я подмечаю много тому признаков, даже здесь, в Тунизии.

Простите, что пишу такими скачками, у меня

вголове сумятица и тяжесть, а левый глаз как будто бы вытекает, но я все равно пишу — так мне легче.

Видела во сне Сашеньку — такая милая, такая настоящая барышня, еще бы, ей ведь уже семнадцать лет. А 12 февраля будущего года будет восемнадцать! А что здесь до февраля осталось? Уже конец ноября на дворе.

Боже, как я одинока! Ты вообразить себе не можешь, родненькая мамочка. Ты там с Сашенькой, вы вместе, а я одна. Конечно, скорее всего, вы живете трудно, бедно и скованно в смысле

236

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

политическом (слухи у нас ходят довольно нелепые о вашей жизни, левые газеты смеются, а я иногда вдруг поверю, и такая жуть берет!), а я как бы живу хорошо, богато, сама себе хозяйка, молода, здорова, и климат здесь прелестный. Одна отрада — получаю много русских газет и журналов из Парижа, там жизнь вроде бы кипит, но тоже вроде… Недавно прочла стихи, лучше которых и не скажешь о нашем эмигрантском житье-бытье:

Голубизна чужого моря, Блаженный вздох весны чужой, Для нас скорей эмблема горя, Чем символ прелести земной1.

Если бы не русские стихи, не Пушкин, не Чехов, не Гоголь, не “Война и мир”, не любимый мной с детства “Робинзон Крузо”, то я и не знаю, мамочка, чем бы жила моя душа. Не могу представить себя без русской литературы, без наших песен, без нашей большой музыки, — наверное, усохла бы моя душа, скорее всего.

Вы, конечно, не ведаете, но уверяю тебя, мамочка, у нас здесь, я имею в виду эмиграцию, пишутся пронзительные, чистые стихи. Только Георгий Иванов и Владислав Ходасевич чего стоят! Наверное, и у вас там есть поэты, писатели, но к нам фактически ничего не просачивается, во всяком случае, ничего достойного, кроме ваших агиток, довольно мрачных.

1  Для автора остается загадкой, как стихи Георгия Иванова, датированные в его собрании сочинений 1950 годом, попали в письмо Марии Александровны, написанное в конце 1936 года. Возможно, как это часто случается в поэтической практике, были какие-то ранние варианты стихотворения.

237

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Наверное, все здешние: и русские, и тунизийцы, — думают обо мне: “Какая деляга”. А я читаю стихи с утра до вечера, твержу их на память, чтобы заполнить душу хорошим. Сейчас мы собираемся возводить в Бизерте храм в память обо всех прибывших, скорее всего он будет носить имя Александра Невского. Здесь много хороших людей, но

яобщаюсь с немногими, занята, а главное — нет охоты. Но я тайно стараюсь помогать многим, для этого и работаю. А мне самой даже и не знаю, что нужно? Хотя, вру, конечно, знаю… и ты, мамочка, знаешь. Нужно то, что и всякой нормальной женщине: дети, семья. Но с этим у меня пусто. Есть один француз — и умный, и добрый, и знаменитый в своей области (он археолог), делал мне предложение, я отказала, хотя он мне и симпатичен, и близок во многом, но этого мало, наверное, мамочка, я максималистка в этой части, как наш папаˆ. Ты помнишь, как он тебя добивался? Ты помнишь, как он из-за тебя стрелялся на дуэли? Мне рассказывали, я все знаю! Да и когда я спросила у тебя в лоб, помнишь? Ты ведь не опровергла, не стала меня обманывать. Я страшно гордилась папаˆ в детстве, я горжусь им и до сих пор и буду гордиться до конца своих дней! Да, отказала

яэтому французу, и не подумай: не потому, что француз, — ни-ни-ни! Французы такие же люди, не лучше и не хуже нас, только совсем другие. И арабы другие, но уже по-своему. Они — другие! А я хочу своего. И где его взять? Была у меня малолетняя, несчастная любовь, стыдно тебе сказать, к дяде Паше! Ты ведь знаешь его наизусть! К счастью, без взаимности, а то… Тебе ведь, дорогая мамочка, и про его жену, тетю Дашу, ничего объяснять не надо… Ты все понимаешь, любимая мамочка. Они теперь где-то в Америке. А я здесь торчу одна, как

238

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

гвоздь в стуле. Почему я вернулась в Тунис? Здесь легче стать на ноги. Здесь я первая на деревне, а ты помнишь, как папаˆ любил приводить слова Юлия Цезаря: “Лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе”. Это когда папаˆ упрекали, что он все в Николаеве и не делает карьеры в СанктПетербурге. Ты одна его не укоряла, я это очень хорошо помню. Боже, как я люблю тебя, мамочка, как я тоскую по тебе! И по крошке Сашеньке! Хотя она сейчас уже девица. И я ничего не могу для нее сделать! Как бы я мечтала дать ей хорошее образование, это в моих возможностях. Я чужим помогаю, а своим не в силах, какая несправедливость! Какая нелепость!

Все считают меня удачливой и счастливой. Я всем улыбаюсь и, как писал Гоголь, — “никто никогда не видал на мне унылого вида”. Но что они знают обо мне? Я хочу домой! Хочу в наш сад! В детскую! В суфлерскую будку офицерского собрания, оклеенную изнутри папье-маше и пахнущую мышами!

Я по примеру Робинзона Крузо завела себе двух маленьких Пятниц — сыновей младшей жены хозяина дома и моего партнера. Чудесные арабчата! Я их учу русскому языку, и они у меня говорят без акцента и начинают учить буквы, складывать слова,скоросаминачнутчитатьПушкина.Мальчики — прелесть, моя отрада, почти сыновья… Если бы у меня были дети… не скрою от тебя, мамочка, я все еще надеюсь, хотя когда бедствовала в Праге, то очень тяжело простудилась. Оттого что долго лежала без сознания на холодной, мокрой земле… но я не люблю вспоминать эту историю, прости… ты все понимаешь… как-нибудь, может быть, я напишу тебе об этом отдельно, а сейчас не хочется. Все любят Прагу, ее принято любить, а у меня одна

239

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

мутная тяжесть поднимается со дна души, когда

яо ней вспомню. Так что были и у Маши времена лихие, слава богу, прошли!

Мне кажется, что вы с Сашенькой где-то в большом городе, но не в Петербурге, может быть, в Москве? Я ведь была в Москве проездом и совсем не знаю города, так что и вообразить не могу ваше местечко, где вы там спрятались?

Ты знаешь, мамочка, иногда я подхожу к морю, наша вилла вблизи берега, подхожу и думаю: “Господи, как мне его переплыть?!” Прямо бы бросилась в волны и плыла, плыла, плыла.

Сегодня мне снился чудный сон: как будто сидим у нас в Николаеве на веранде ты, папаˆ, Сашенька, я и пьем чай… — Да, вот такой сон: весна, рамы выставлены, белая скатерть на столе, солнечные зайчики вспыхивают в кронах деревьев, и мы все дома. А потом вдруг папаˆ встал и улетел, как клок дыма. Помнишь у Чехова рассказ “Черный монах” — очень похоже. Впрочем,

япосмотрела в начало письма и увидела, что все это тебе, дорогая мамочка, уже писала, но не буду вычеркивать, — пусть будет, как есть.

Опять я прыгаю с одного на другое, да еще повторяюсь, но это оттого, что голова болит и в ней бедлам и душа не на месте. Дай бог, все образуется! Вот пишу я вам с Сашенькой и чувствую, как с каждой минутой мне становится лучше и легче. Как будто расчищается передо мной заваленная камнями моя дорога, моя душа, мой жизненный путь.

Достигну цели я? Достигну. Если считать целью внешние блага. А к большому богатству я не стремлюсь. Жизнь развивается не по законам арифметики, иначе бы кто-нибудь один уже давно захапал весь мир. Но есть Божественный промысел, и одному никогда еще не удавалось захапать

240