Собрание сочинений в десяти томах. Том пятый. Одинокому везде пустыня

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

только что вспоминали о вас. Какая удача! — Голос Марии звучал так пылко, так призывно, и она улыбалась ему так искренне, так нежно, как будто они были близкими друзьями и встретились наконец после долгой разлуки.

— Я рад. Я тоже. В самом деле удачно! — обалдело пробормотал мсье Пиккар, никак не ожидавший от Марии восторгов в свой адрес. Обычно она встречала его с холодной кокетливостью, а он чувствовал себя при ней явно не в своей тарелке и ему никак не удавалось переломить ход их отношений в свою пользу, стать таким неотразимым ловеласом, каким знавали его другие дамы. Беседуя с мсье Пиккаром, Мария всегда умела передернуть игру словами так ловко, что даже самые испытанные каламбуры и остроты ее собеседника вдруг рассыпались в жалкую труху. Подарков от мсье Пиккара Мария не принимала категорически, на прогулки с ним ни по воде, ни посуху, ни днем, ни ночью не соглашалась. А когда однажды мсье Пиккар, все-таки улучив минутку, ловко встал перед ней на одно колено и, воздев руки к ее сиятельному личику, выпалил признание в любви, Мария улыбнулась ему ласково, похлопала в ладоши и добродушно сказала:

— Браво! Хороший стиль. Старофранцузский? Браво. А теперь потрудитесь встать, одежду протрете! — Она хотела сказать «штаны», но в последнюю секунду решила, что это будет слишком грубо. Короче говоря, Мария шалила со своим поклонником как хотела и строго держала его на дистанции. Мсье Пиккар почти смирился с ее неприступностью, и вдруг такой пассаж! Столько тепла и радости в ее голосе!

Знаменитый археолог подавил трепет умиления, сумел сделать вид, что не дрогнул под

201

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

натиском внезапной благосклонности своей дамы сердца, огляделся по сторонам, как перед боем… За его спиной простирались развалины Карфагена. Для многих это были лишь серые груды камня и пеньки мраморных колонн с редкой травкой в расселинах, а для него, мсье Пиккара, увы, очень прочный, очень надежный тыл, можно даже сказать, плацдарм для наступления. Мсье Пиккар воодушевился, приосанился, помог дамам расставить этюдники и с ходу взял быка за рога, начал рассказывать о последнем дне Карфагена.

Дамы делали подмалевки и что-то набрасывали на своих холстах, а мсье Пиккар ходил на пятачке между ними, провидел сквозь века и вещал звучным голосом опытного лектора, так громко и отчетливо, словно перед ним была аудитория в сотню студентов.

— По моим расчетам, вот на этом самом холме, где стоим сейчас мы, за сто сорок шесть лет до Рождества Христова стояли римский стратег Сципион и его друг греческий историк Полибий. Кстати сказать, — тут мсье Пиккар метнул лукавый и вместе с тем как бы поощряющий взгляд в сторону Марии, — по кое-каким преданиям, до которых мы докопались в последнее время, древнегреческий историк Полибий был по рождению вовсе не грек, а пелопонесский славянин. Но это я так, к слову. Полибию шел пятьдесят шестой год, он еще сохранил крепость тела и духа, хотя за его плечами и была совсем непростая жизнь: сорок томов написанной им «Всеобщей истории», Ахейский союз, который он возглавлял одно время, Третья Македонская война против римлян, жестокое поражение, плен, жизнь в заложниках, где вопреки, казалось бы, всему он сумел снискать себе высокое общественное положение и встать

202

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

на короткую ногу с самыми могущественными людьми Римской империи. Так что совсем не случайно в последний поход на Карфаген римский полководец Сципион взял с собой на правах ближайшего друга и советника именно его, Полибия. Сципиону мало было победы над Карфагеном, он хотел, чтобы эту победу засвидетельствовал воочию и увековечил письменно не лишь бы кто, а именно Полибий — историк, почитавшийся в те времена безусловно великим.

Накануне последнего штурма Кафрагена Сципиону исполнилось тридцать девять лет. Он был прославлен в битвах и ораторском искусстве, его полное имя звучало так: Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший.

Его приемный отец, Сципион Старший, завершил вторую Пуническую войну, а Сципиона Младшего ждал триумф победителя в третьей Пунической. Ганнибал был разгромлен, бежал с телохранителями, и по всей Северной Африке за ним шла настоящая охота на добивание, как за смертельно раненным и неспособным уйти слишком далеко. С моря Карфаген был блокирован римским флотом, с суши обложен когортами легионеров, которые шумно веселились сейчас у костров под стенами города и чьи разудалые голоса и раскатистый хохот касались слуха стоявших на холме Сципиона и Полибия.

— Чему они радуются? — спросил Полибий. — С рассветом я разрешил им убивать всех

подряд, в том числе безоружных, — нехотя ответил Сципион, — они жаждут крови, жаждут безнаказанного глумления над беззащитными жертвами. Легионеры могут только убивать или быть убитыми. — Сципион помедлил секунду и добавил уже другим, торжественным тоном: — Мы

203

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

сотрем Карфаген с лица земли, и тогда наступит мир и процветание для всех народов.

Полибий промолчал. Не говорить же ему Сципиону, что ложь, которую тот только что изрек, вечна и называется она правдой победителей.

Ночь над Карфагеном стояла облачная, без единой звездочки, казалось, само небо отвернулось от побежденных. Город оцепенел в ожидании своей участи. В день перед этой последней ночью карфагеняне свезли на пристань все свои сокровища, там их погрузили на римские корабли. А потом, по приказу римлян, знатные карфагеняне свели на пристань своих юных сыновей и дочерей, сдали их в заложники в знак полной покорности горожан. Римляне спустили заложников в трюмы

кзолоту и бриллиантам, серебру и сапфирам, яхонтам и изумрудам. Карфагеняне отдали все и рассчитывали на милость победителей.

Как только легла ночь, груженные драгоценностями и заложниками корабли взяли курс в открытое море. Когда отплыли километров на пять от берега, стали выводить из трюмов юных заложников, крепко связывать их между собой — нога

кноге, рука к руке — в единые цепочки, человек по пятнадцать,итак,живымигирляндами,сталкивать за борт. Столкнули всех, и корабли пошли налегке

кОстии—морскимворотамРима.Авглухойчерно- те над морем еще долго слышались крики обреченных.Местныерыбакиговорят,чтодосихпорвэтих местахвскипаетцепочкамимореираздаютсядушераздирающие вопли тех самых юношей и девушек, которых столкнули за борт римские легионеры.

— Да, я знаю это место, — прервала мсье Пиккара Николь, — там рифы, и во время прилива шумят пенные буруны и громко кричат чайки, выхватывая друг у друга рыбешку.

204

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

— Может быть, — без удовольствия согласился мсье Пиккар, — но я говорю о последнем дне Карфагена, а не о море вблизи обреченного города.

Наступила неловкая пауза.

— Ну, простите меня, мсье Пиккар! Черт за язык дернул! — раскаянно сказала Николь. — Пожалуйста, продолжайте!

— Да, рассказывайте, — поддержала ее Мария, — я вся — внимание!

— И я, — поддакнула Николь.

Мсье Пиккар справился с раздражением, послал мальчиков Али и Махмуда принести ему фляжку с водой, в которой на самом деле была вовсе не вода, а коньяк, промочил горло и продолжил свой рассказ с новой энергией.

— Когорты римских легионеров обложили город, жгли костры, лихорадочно веселились в предвкушении кровавого пиршества. Между кострами чернели в ночи огромные пороки — стенобитные орудия, предназначенные для разрушения Карфагена. Как только стало сереть над морем, Сципион дал знак строиться в колонны

ивтягиваться в город через все ворота, к тому времени уже или проломленные пороками, или сожженные лазутчиками, или покорно раскрытые настежь самими карфагенянами. С первыми лучами солнца началось исполнение плана, давно одобренного Римским Сенатом: сначала уничтожаются люди, независимо от их пола, возраста, сословной принадлежности — и рабы, и господа,

ивзрослые, и дети, и младенцы — всё едино, потом разрушаются их жилища, дворцы, храмы, и наконец, сметается с лица земли весь город, со всеми его крепостными стенами, башнями и прочая.

Ближе к полудню, когда основная резня закончилась и приторно пахнущая, стынущая

205

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

сгустками кровь сочилась по узким покатым улочкам, Сципион пригласил Полибия подъехать

кцентральным воротам, ибо ему доложили, что сейчас оттуда выведут отцов города. Стратегу и историку подвели коней, подали каждому стремя, и они двинулись с холма, на котором мы сейчас стоим, вон туда, вниз. В знак высшего уважения Сципиона к Полибию им были даны кони одной масти, светло-серые, в яблоках, похожие друг на друга, как близнецы-братья, возможно, так оно и было. Когда Сципион и Полибий спустились

кцентральным воротам Карфагена, навстречу им вывели связанных одной веревкой отцов города, облаченных в черные одеяния. Да, я забыл заметить, что Сципион и Полибий были в одинаковых белых тогах, символизирующих, что дело их правое. В последней надежде рухнули на колени отцы некогда великого Карфагена и преклонили головы. Полибий был уверен, что Сципион дарует им жизнь, но тот повел бровью, и несчастных тотчас поволокли к ближайшему рву, столкнули в него, и сотни легионеров быстро засыпали их землей, похоронили заживо, да еще сверху пустили пару боевых колесниц с торчащими из колес обоюдоострыми мечами, ослепительно сверкающими на солнце. Полибий нашел в себе мужество отвернуться, а Сципион смотрел на месиво из земли и крови, слушал последние крики поверженных, и ни один мускул не дрогнул на его суровом и простодушном лице исполнителя.

Тех карфагенян, что прорвались за городские стены, поджидали на ровном пространстве специально отряженные для этого страшные римские колесницы с обоюдоострыми мечами, охота на людей продолжалась до полной темноты. Еще три дня и три ночи пороки сносили дома и хра-

206

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

мы, стены и башни — пыль и удушающе сладкий смрад стояли такие, что Сципион вынужден был разбить свой лагерь за километр от Карфагена. Надвигалась жара, и еще через сутки стратег и его войско практически бежали из мертвого города. Чтобы не заразиться от многих тысяч разлагающихся трупов, римляне решили покинуть местность до следующей весны. А потом они послали туда рабов, чтобы те довершили дело, — сровняли Карфаген с землей. Но рабы на то и рабы, чтобы не слишком усердствовать. Благодаря их нерадению, вы, дорогие дамы, и можете сейчас писать развалины Карфагена.

— Какая интересная наука — история! — воскликнула Николь.

— История — это не наука, — жестко сказала Мария. — История — это мнение победителей. Так говорила моя мама.

— Пожалуй, именно так — мнение победителей, — подтвердил мсье Пиккар. — Какая умница была у вас мама!

— Почему была? Она и сейчас есть, только далеко. В России.

— А не покататься ли нам сегодня на лошадках? — предложила Николь. — Мне что-то ужасно захотелось. Помнишь, Мари, у меня был конь Сципион?

— Еще бы не помнить. Такой славный. А у меня был Фридрих. Где они?

— Где-где. Лошади долго не живут. Но и новый жеребец у меня тоже Сципион, а для тебя у меня припасен новый Фридрих!

— Не может быть?!

— Клянусь! А вы составите нам компанию, мсье Пиккар? — И Николь взглянула при этом не на археолога, а на Марию.

207

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Да, мсье Пиккар, я бы тоже просила вас присоединиться, — сказала Мария чуть-чуть игриво, как бы намекая на свое новое отношение к неудачливому ухажеру.

— Польщен. Очень польщен, но сегодня у меня другие планы, — нашел в себе силы отказаться мсье Пиккар, чем сразу вырос и в глазах Николь, и в глазах Марии — она вдруг почувствовала, что больше не управляет мсье Пиккаром, и это приятно удивило ее. Удивило и раззадорило.

— Но, мсье Пиккар, вас просят женщины. Это бессердечно! — продолжала настаивать Николь.

А Мария молчала и быстро набрасывала придуманную ею в эту минуту картину «Весна в Карфагене» — ее озарило, и она была счастлива.

— Но, мсье Пиккар! — капризно канючила Николь.

— Нет, нет. Сегодня исключено. Давайте завтра.

— Ура! — захлопала в ладоши Николь. — А ты, Мари, ты согласна завтра?

— Кто же откажется от такой приятной компании — завтра так завтра! — глядя в лицо мсье Пиккару с открытой приязнью и думая о своем наброске к картине, дружелюбно и весело отвечала Мария. — Конечно, поеду, но пусть мсье Пиккар расскажет нам что-нибудь еще, например, из жизни того же Сципиона, а то у меня нет чувства точки, или я не права? — И тут она посмотрела прямо в глаза мсье Пиккару своими чуть раскосыми дымчатыми глазами, посмотрела так, что у мсье перехватило дыхание.

— Да, мадемуазель Мари, — хрипловато сказал он после паузы. — У вас поразительная интуиция, до точки в моей истории я действительно не дошел, а точка была и еще какая… — мсье Пиккар

208

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

отвинтил крышечку серебряной фляжки, сделал глоток, передал фляжку и крышечку мальчику Али и продолжил свой рассказ.

— Сципион Младший умер в своей постели на пятьдесят шестом году жизни. Он дважды избирался консулом Римской Империи; в боях, речах

иинтригах истратился телом и духом; считал, что жизнь его удалась, и был уверен, что никто не удивит его в этом мире и не откроет ему ничего нового. У Сципиона был раб, старше егосамоголет на семь, раб, пробовавший всякое питье и всякую пищу перед тем, как передать ее из своих рук хозяину. Раб справлялся со своими обязанностями так успешно, у него было такое сверхтонкое обоняние

итакое изощренное чутье на всякий подвох, что его подопечный не только ни разу не отравился за всю жизнь, но даже и не страдал желудком. Когда Сципион Младший лежал на смертном одре, он попросил воды. В стеклянных часах его спальни золотойпесокнеумолимосыпалсяизверхнейполусферывнижнюю, песчинка за песчинкой отсчитывая последние мгновения его, Сципионова, бытия. Старый раб пригубил воду из чаши и, найдя ее чистой, подал хозяину, а другою рукой придержал его за затылок, тонко пахнущий куриным пером от подушки.Сципионжадноотпилнесколькоглотков,

ихолодная липкая испарина выступила у него на лбу и на шее — даже эти несколько глотков утомили его до изнеможения. Он откинулся навзничь.

— Сципион, а ты помнишь, что Сципион Африканский Старший усыновил тебя? — вдруг спросил раб.

— Помнить не помню, но знать знаю, — едва разлепляя бескровные губы, отвечал Сципион Африканский Младший. — Почему ты заговорил об этом?

209

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Потому, что по обычаю я умру вместе с тобой. Совсем скоро, может быть, через час, или того меньше, мы оба умрем. Я служил тебе верой

иправдой всю твою и всю мою жизнь, едва тебя отобрали от кормилицы и допустили к общей пище. Я на семь лет старше тебя и помню все.

Ия хочу, чтобы ты знал то, что знаю я, ведь у нас была почти одна жизнь и будет почти одна смерть.

— Не томи, у меня мало сил, — Сципион Младший открыл глаза, ясные, еще не замутненные ускользающим рассудком. — Говори, брат мой по жизни и смерти…

— И по рождению, — добавил раб, — я твой единоутробный брат. Это такая же правда, как

ито, что солнце восходит на востоке и садится на западе. Когда нашу маму заколол копьем римский легионер, я схватил тебя новорожденного, еще мокрого, перегрыз пуповину и бросился бежать. Меня поймали и хотели убить нас обоих, но волею судьбы Сципион Старший оказался рядом,

ина руках с тобой я вошел в его палатку. И с той минуты у тебя началась другая жизнь, а заодно и у меня… Это случилось за стенами устоявшего в тот год Карфагена.

Ужас прозрения, словно всполох дальнего пламени, промелькнул в широко раскрывшихся светлых глазах Сципиона Младшего. А золотой песок все сыпался из верхней полусферы в нижнюю.

— Говори… — и неверными движениями пальцев он стал обирать себя, словно снимая невидимую паутину.

— Да, ты все правильно понял — я твой раб, я твой брат, и оба мы по рождению карфагеняне.

— Брат мой, закрой мне веки, меня слепит… — едва слышно попросил умирающий.

210