Собрание сочинений в десяти томах. Том пятый. Одинокому везде пустыня

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

няли ее за свою, а русские из вежливости, потому что ее представили как француженку…

В глубине губернаторского дворца часы пробили дважды.

«Боже мой, но как же уснуть?» — в отчаянии подумала Мария. Закрыла глаза, и опять против ее воли поплыл в памяти тот прекрасный и единственный в своем роде бал, давший ей представление о многом и о многих, позволивший естественно соприкоснуться с людьми, которые сыграли значительную роль в ее дальнейшей жизни. Было бы преувеличением утверждать, что на этом балу Мария блистала в роли первой красавицы. Красивых девушек и женщин хватало, но и она была заметна: оригинальным нарядом, свободой поведения подлинной аристократки, конечно же, своей несомненной красотой, но главное, тем, что не лезла в карман за словом — это отметили все, многих русских ее остроумие подтолкнуло к тому, чтобы они сделали первый шаг ей навстречу как ровне. Например, когда шестидесятитрехлетняя, но все еще колкая госпожа Гиппиус, скосив лорнет, язвительно спросила ее по-французски:

— А что вы делаете, помимо посещения танцулек и званых вечеров, графиня?

Она ответила также по-французски: — Я делаю танки.

— В смысле: танкетки на ноги? Что-то летнее? — Нет, в смысле — стальные танки на гусеничном ходу, которые стреляют. Я математик-при- кладник и работаю инженером на заводе «Рено». — О, Димитрий, как это мило! — обратилась мадам Гиппиус к мужу по-русски и как-то стуше-

валась, не нашлась, чем еще подколоть Марию. Вообще говоря, обстановка была наэлектризо-

ванная, нервная, в основном за счет ершистости

161

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

русских — ущемленные достоинства, уязвленные самолюбия, гордыня беззащитной бедности так и сталкивались, казалось, в самом воздухе, только искры летели. Было очень мало таких, что вели себя не пыжась, спокойно и запросто — как правило, это были люди или очень богатые, или очень знаменитые.

Зинаида Николаевна Гиппиус тут же подвела Марию к правнучке Пушкина графине Анастасии де Торби, проживавшей постоянно в Лондоне, но в эти дни оказавшейся в Париже.

— Вы здесь первая красавица, — сказала Марии сама еще очень моложавая и очень красивая графиня Анастасия.

— Ну что вы! — И Мария ответила ей любимой присказкой своей мамы Анны Карповны: — Я не первая. Я вторая. А первых много!

Ее ответ вызвал дружный, облегчающий душу смех всех тех, кто был рядом. А рядом были и Бунин, и Куприн, и молодые поэты, и сам Шаляпин. Как раз в эту минуту подошли Сергей Дягилев с Лифарем — здесь, в этом кружке, центром была правнучка Пушкина. Так волшебно для каждого русского было имя ее прадеда, так притягательно, что перед ним почтительно склоняли головы все другие русские таланты и даже гении, как признанные, так и непризнанные.

ГрафинядеТорбисказаласвоюфразуотом,что Мария — первая красавица, на французском языке.

А Мария ответила ей на чистейшем русском, чем окончательно ошеломила собравшихся, которые числили ее француженкой.

Тут подошла к их кружку и сама Коко Шанель — маленькая, сухонькая, бесцеремонная.

— Цепь на поясе — ваша идея? — С ходу спросила она Марию.

162

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

— Нет, — ничуть не смутившись, отвечала Мария, — моей младшей сестры.

— У вас есть стиль, — как изделие, оглядев Марию с головы до пят и поведя крупным носом, решила Шанель. — Для француженки это большая редкость, по себе знаю.

— Спасибо. Я русская. Но платье из вашего материала…

— Вижу. Художник-то у меня русский… — Коко Шанель прошла дальше, не оглядываясь.

Их мимолетный разговор успели заснять газетчики. И в одной из известных парижских газет,

вотчетеспервогофранко-русскогобала,появилась фотография с подписью: «Коко Шанель одобряет экстравагантный наряд русской графини Мари Мерзловска». Этого хватило для многого, в том числе и для перехода Марии с танкового завода

вмир моды, и для ее участия в конкурсе красоты. Во всяком случае, многие русские и французы запомнили Марию именно по этой фотографии.

Еще один удивительный разговор коснулся Марииных ушей на балу. Какие-то две старушки

вседых букольках тихо говорили между собой — то что называется по-русски — судачили. На Марию они не обратили никакого внимания, думали, что она француженка.

— И что я вам скажу, Мария Петровна, ведь мне точно известно, что Керенский одумался и дал из секретных фондов два миллиона золотом, чтобы спасти царя и семью, вывезти их за кордон. Собралась группа офицеров, деньги они получили через Вороновича…

— Ну и что дальше?

— Дальше? Все, что вы знаете… пропили, прокутили…

— Два мильона нельзя пропить.

163

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Ну, значит, протрынькали или хапнул кто-то как следует. Вот вам и русское офицерство! Армия разложилась снизу доверху — вот в чем наша беда!

— Да что армия?! Все хороши, милочка!

— А вы, между прочим, знаете, что, когда

вдвадцать шестом году здесь, в Париже, мы попытались организовать российское правительство

визгнании, то в нем оказался ровно такой же процент евреев, как и в правительстве Ленина– Троцкого. Не хотим мы управлять сами собой, не житье нам без варягов.

— Знаю, слышала, так что никто не виноват. В самих себе надо искать корни зла, в себе…1

Этот разговор старушек поразил воображение Марии, и она запомнила его на всю жизнь. Не просто запомнила, но и вспоминала много раз и сделала для себя вывод никогда не вступать ни в какие объединения, партии, группы, союзы, а действовать во благо России только в одиночку. Чтобы было, с кого спросить и не на кого пенять…

Мария ушла домой с полной сумочкой визиток, как русских, так и французских. Во время танцев у нее не было отбоя от кавалеров. Но принца своего она так и не встретила.

Зато своего суженого встретила Уля Жукова… Часы в гостиной губернаторского дворца пробили четыре, к этому времени Мария уже спала.

XVIII

В дворцовой усадьбе вставали рано.

Чтобы не пропустить первый намаз, состояв-

1  Факты из разговора старушек не являются досужим вымыслом, а имеют историческую подоснову. Сегодня существует по этому поводу ряд открытых читателю литературно-исторических источников.

164

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

шая из мусульман обслуга поднималась до света. Едва приметная лишь зоркому глазу полоска горизонта над морем — черное на черном — вдруг начинала слабо светиться пепельным светом, а крупные искристые цветки, звезды, на иссиняфиолетовом небосклоне еще лучились остро, золотисто, и было невозможно представить, что они блещут последние, считанные минуты и исчезнут с восходом солнца, спрячутся в толщу небосклона, как будто бы их и не было. Свежий, почти холодный ветерок из Сахары тоже сходил на нет, движение воздуха замедлялось с каждой минутой и вот-вот должно было приостановиться на весь Божий день, до глубокого вечера. Накопившаяся за ночь и осевшая на земле влага небесная тонким ворсом покрывала листья кустов и деревьев дворцового парка, темными пятнами и полосами лежала на газонах и клумбах, текучим ртутным блеском темно мерцала на крышах построек; на большой, широкой аллее, что служила дорогой

квыезду за ворота усадьбы, пахло мокрой, прибитой росою пылью, и этот простой и знакомый запах напоминал о вечности.

Вдруг все замерло — ни звука, ни шороха, ни шелеста крыльев пролетающей птицы, ни металлического треска цикад, которые до этого момента трещали, не останавливаясь, — полная, оглушающая тишина! Секунда, другая, третья… И неожиданно, почти разом, прокричали призыв

кутренней молитве десятки муэдзинов на ближних и дальних минаретах белеющей в темноте Бизерты — их гортанные, открытые голоса словно вздернули под уздцы всю округу.

Правоверные вознесли молитву: — Аллах, Аллах акбар!

Слуги просыпались рано, да и хозяева не за-

165

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

леживались. К шести утра сам губернатор успевал позавтракать и отъехать на службу. По заведенной Николь традиции завтрак она накрывала ему лично. У Николь по этому поводу было особое мнение, она говорила: «Как только жена перестает подавать мужу завтрак и как только муж и жена перестают спать в одной постели — пиши пропало! Так говорила моя мама, а у нее было четыре мужа,

иона ни разу не ошиблась!»

Вшесть утра все службы действовали полным ходом: далеко у пирса бизертской бухты проверяли на исправность, запуская моторы, двухмоторную океанскую яхту Николь — на такой можно было ходить хоть вокруг света; в гараже под горой мыли, полировали до блеска легковые автомобили, также проверяли, исправны ли они, заводя моторы и чутко прислушиваясь к их гулу, следя за кольцами синего вонючего дыма из выхлопных труб; смазывали где должно ходовые части, вычищали салоны изнутри — приводили авто в состояние как можно более близкое к идеальному; в доме насыщали кислородом пять больших и шесть маленьких аквариумов — последнее увлечение генерала, чистили их дно, поправляли экзотическую растительность вокруг рукотворных пещер, гротов, арок, потом кормили многочисленных рыбок такой диковинной расцветки и формы, подобных которым в Тунизии не было ни у кого; в парке работало сразу человек двадцать — что-то подрезали, где-то подбеливали, подсыпали мраморную крошку на аллеи, выкашивали поровнее жесткую, как проволока, траву на многочисленных газонах, налаживали фонтаны, поправляли клумбы, убирали увядшие цветы, наконец, поливали и траву,

ицветы, и кусты, и деревья, и дорожки парка. Никто не знал, где ждать ревизию мадам Николь,

166

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

куда направит она свои легкие стопы сегодня. На всякий случай везде были начеку. Даже в караульном помещении с его тяжелым, спертым воздухом

ито мыли, мели, проветривали, выбивали за оградой матрацы, на которых спали свободные от смены солдаты, — словом, старались, как могли. А про кухню и говорить нечего, там готовились одновременно и ко второму завтраку, и к обеду,

ик полднику, и к ужину. Шеф-повар Александер согласовывал доставку свежих овощей, фруктов, приправ, хлеба, мяса, чая, кофе, сладостей, при этом явившиеся специально во дворец лавочники из Бизерты стояли перед ним, выстроившись в шеренгу, и внимали каждому его слову так, как будто, во-первых, это слово было для них откровением, а во-вторых, от того, насколько точно поймут

иисполнят они его приказ, зависели судьбы мира, хотя на самом деле пакеты для дворцовой кухни еще с вечера были заготовлены в их лавках, потому что все вариации пожеланий Александера они знали наизусть. Старенький Александер в накрахмаленном колпаке и с карандашом за ухом чувствовал себя как полководец на поле битвы карфагенян с римлянами, притом полководец, конечно же, карфагенский. В доме тоже суетились с уборкой не меньше десятка слуг. Такая же суматоха царила и на конюшне, там тоже скребли, чистили, задавали корм, заплетали лошадям гривы в косички, меняли соломенные подстилки, тщательно убирали пахучие конские яблоки, ссыпали их в специальные длинные джутовые мешки, которыми зимой обкладывали снаружи стены конюшни, что утепляло ее самым лучшим образом

испасало лошадей от короткой, но лютой зимы с ее ледяными ветрами.

Везде, куда ни кинь взгляд, слуги трудились

167

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

не просто старательно, а истово, что не мешало возвышенной до домоуправительницы Клодин бегать по саду и дому и кричать тонким голосом:

— Шевелись! Не спи на ходу! Ты что, хочешь огорчить мадам Николь?

Огорчать мадам Николь, конечно же, никто из слуг не хотел, более того, они даже любили ее за строгость, за острый глаз, за меткое словцо на смеси арабского и французского и за то, что она умела не только подмечать недостатки, но

ивидела хорошее, любила похвалить отличившегося, поставить его в пример, могла сама взять

исделать прекрасно то, что у слуги получалось не очень хорошо. Николь не брезговала ни работой в конюшне и на кухне, ни чисткой аквариумов, — всё спорилось в ее руках, и за это слуги ее обожали и побаивались, как многодетную мать, а все на Востоке знают, как высоко стоит авторитет многодетной матери, как весомы каждое ее слово, каждое замечание, даже брошенное вскользь, без видимого упрека. Так что слуги и их каждодневная суета как бы заполняли в жизни бездетной Николь ту брешь, что зияла с каждым годом все больней, все шире и тягостнее.

Мария проснулась в десять. В спальне сиял дневной свет, чуть зеленоватый от плотной завесы кустов за открытым окном и зеленой москитной сетки, часы в гостиной сделали десять шелестящих ударов, словно отсыпали по десять стопок монет: время — деньги? Если так, то каждое ускользающее мгновение — наши убытки? Но ведь не все утекает в бездну, что-то остается в душе и в памяти? Однако зря, что ли, писал Державин: «А если что и остается чрез звуки лиры и трубы, то вечности жерлом пожрется и общей не уйдет судьбы». Значит, остается только чрез звуки лиры —

168

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

поэтов, писателей, музыкантов и трубы — имеется

ввиду боевая труба, призывающая на битву, то есть через военных, а вся остальная жизнь, та, что посередине этих двух стенок, в чаше бытия просто намешана, как фарш, и просто перерабатывается из одного состояния в другое, без славы и без памяти… Обидно! Но близко к правде, очень близко… хотя…

Робкий стук в косяк открытой двери прервал философствования Марии.

— Да, — отозвалась она в ту же секунду. — Мадемуазель Мари, это я, Клодин, пришла

узнать, не нужно ли вам чего?

— О, мадам Клодин, доброе утро!

— Я приготовила вам ванну с морской солью, как вы любите.

— Боже мой, вы до сих пор помните мои пристрастия? Как будто мы и не расставались!

— Точно, мадемуазель Мари, мы всегда помнили о вас и часто вспоминали, особенно в первые годы. Так я скажу Николь, что вы встаете? Она ждет вас ко второму завтраку.

— Конечно, я мигом! А как поживает господин Франсуа?

— Хорошо. Я давно накормила его завтраком и отправила на службу, — горделиво отвечала Клодин. Ей было важно дать понять Мари, что

всвоей семье она правит бал.

— Какая вы молодец, мадам Клодин! — намеренно польстила ей Мария. Лицо Клодин и шея от смущения пошли пятнами. Обе женщины остались очень довольны друг другом.

После ванны с морской солью и горячего душа Мария почувствовала себя почти как дома, в Николаеве, когда, умытая и причесанная, являлась ко второму завтраку с мамой, а папа-адмирал

169

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

также с шести утра уже объезжал гигантские николаевские верфи, увы, пустующие перед мировой войной, потому что Государственная дума не отпускала денег на строительство новых, хотя уже и заложенных, кораблей. Какой-то умник из депутатов изрек по этому поводу: «России нужен Черноморский флот точно так же, как барину псовая охота». Эту тираду думца Машенька слышала в семье много раз и потому запомнила на всю жизнь. Так, по детским воспоминаниям Марии, Россия встретила Первую мировую войну со слабым, устаревшим флотом, а не имевшие себе равных во всем мире верфи в Николаеве простояли наготове бессмысленно и преступно. Папа боролся за строительство новых кораблей как мог, но, видно, противники русской силы в той же Государственной думе, и в правительстве, и в окружении царя были гораздо сильнее Машенькиного отца и тех, кто разделял его убеждения.

Мария оделась и пошла в столовую, где давно дожидалась ее Николь. Шагая по анфиладе белых комнат дворца, она снова и снова вспоминала бал, что не давал ей уснуть едва ли не до рассвета. Вспоминала, как гурьбой проводили ее к лимузину молодые люди, удостоившиеся чести танцевать с нею, как они совали свои визитки или записочки, как говорили что-то, перебивая друг друга, кто по-французски, кто по-русски; были среди них и красивые, и богатые, и умные, а Его не было… Иначе кольнуло бы в сердце, иначе бы она почувствовала…

— Поздравляю! — сказала Уля, когда они наконец поехали. — Вот это успех!

— Да, что-то вроде успеха, — устало улыбнулась Мария, — но все не то… А как у тебя?

— А у меня кукла! — сказала Уля, сияя, и подала

170