Собрание сочинений в десяти томах. Том пятый. Одинокому везде пустыня

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

ком бумаги и мягким карандашом, набрасывали силуэт, стирали, снова набрасывали… Марию учили рисованию, плетению кружев, вязанию

ишитью с детства. Учила мама, которая очень любила придумывать себе наряды и шила лучше многих белошвеек. Она так и говорила: «Я люблю шить, и кому какое дело, графиня я или нет? Жена адмирала или нет? Все это сословная чепуха на постном масле! Сшить себе любимой платье я могу доверить лишь самой себе — Мерзловской Анне Карповне, в девичестве Ланге».

Ачто до Ули Жуковой, то она оказалась настоящим самородком, который благодаря неукротимой воле и стараниям Марии был отмыт до первородного блеска так быстро, как только

иможет быть отмыт золотой самородок.

— Слушай, Улька, — говорила, восторгаясь ею, Мария, — ты у меня, прямо как Михайло Ломоносов! Все схватываешь на лету, аж страшно! Пожалуй, поднатаскаю тебя и отдам в Сорбонну, еще во французские академики выйдешь, в их бессмертные!

— Не, не хочу в Сорбонну. Я деточек хочу. Замуж мечтаю! — отвечала простодушно Уля.

— Рано тебе.

— Чем раньше, тем лучше. Рожается, говорят, веселей.

— А за француза выйдешь?

— Не, лучше за нашего. Чтобы русского народа было побольше. А то сколько уже наших выбили! А сколько еще уморят, одному Богу известно! — Тут взгляд ее черных раскосых глаз вдруг остановился, ушел в себя на мгновение, а потом она спросила Марию тихо, почти шепотом: — Маруся, так, значит, Господь знает, сколько наших бить и до каких пор, а? Понимаешь?!

151

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Ну, ты как обухом по темечку! — Мария тряхнула головой. — И откуда у тебя такие вопросы берутся? И как ты умеешь подковырнуть за больное! Нет, отдам я тебя в Сорбонну на философский факультет!—Мариявздохнула,обнялаУлюзаплечи хотя и по-женски покатые, но мощные, налитые. — Не понимаю я, Улька… ничего я не понимаю… Но если, как говорят, без Божьего ведома и волос с головы не упадет, то, выходит, знает Он, сколько еще нас, русских, бить и до каких пор, и за что.

— За грехи, — сказала Уля. — За что же еще? А я все равно замуж хочу… — И она заплакала, уткнувшись Марии в грудь, — большая, но очень ладная, пропорциональная и в свои шестнадцать лет уже, наверное, действительно готовая к замужеству не только нравственно, но и физически.

Уля Жукова вошла в жизнь Марии как дар небес, как спасение от тисков одиночества, от бренной суеты, от обыденной пошлости и тупости, которых хватало со всех сторон, как с русской, так и с французской. Передавая Уле свои знания, навыки, умения, весь свой жизненный опыт и свои представления о добре и зле, Мария укреплялась душой и становилась все предприимчивее и решительнее в стремлении не только самой вырваться из бедности и вытащить Улю, но и по мере сил стать полезной России, не той, оставшейся за морем, которая казнила ее отца и разлучила с матерью и сестренкой, а той, что окружала ее здесь, в русском рассеянии, и еще, конечно же, той, что рано или поздно должна была возвратиться на круги своя…

Еще не написал о любимой России Георгий Иванов:

А может, ей пора на слом… И ничему не возродиться Ни под серпом, ни под орлом…

152

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

Тогда, в 1928 году, вера в возрождение еще не была убита, все еще надеялись на скорый крах захватчиков Родины, но с каждым днем эти надежды слабели.

А пока Мария собиралась на бал… А Уля прикалывала на ней подол палевого шелкового платья с мелкими вкраплениями матового металлического блеска. Отрез на платье они купили в лавке при Доме моды Коко Шанель. Марии нравился строгий, изысканный стиль Шанель, нравилась дружба знаменитой законодательницы моды с русскими кутюрье и с русскими артистами балета Дягилева. Газеты сто раз писали и о том, как помогает Шанель Сергею Дягилеву финансово, и о том, как одевает она во все свое артистов целых спектаклей знаменитой труппы и т.д., и т.п. Заголовок в одной из газет так и гласил: «Коко Шанель делает ставку на русских».

В те годы в Париже русские были в моде, можно сказать, на самом пике французской мирской славы1.

1  Русские рестораны и кабаре в те дни считались в Париже лучшими: «Кавказский дворец», «Яр», «Тройка», «Шехерезада», «Бояр’с», «Кавказский погребок», «Большой Эрмитаж». Им сопутствовали десятки других мелких русских ресторанчиков, в одном из которых работал в посудомойке Джордж Оруэлл. Все русское, от черной икры «Кавьяр рюсс» до чая «Кузьмичев с сыновьями» и сигарет «Аннушка», «Бояр», «Наташа», было необыкновеннопопулярносредифранцузовиамериканцев, приезжавших в Париж с хорошими деньгами отдохнутьипосмотретьстарушкуЕвропу.Русскиедевушкина выданье и молодые женщины составили счастье многих европейцев, в том числе и всемирно известных. Русские певцы, музыканты, танцовщики и прима-балерины, киноартисты (Ксения Куприна, Иван Мозжухин), русские художники Константин Коровин, Иван Билибин, Васи-

153

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Платье Мария и Уля придумали и сшили по моде: прямое, чуть ниже колен, без рукавов, но с достаточно широкими бретельками, чтобы они

лий Шухаев, Роман Тыртов (Эрте), Мария Васильева, главный художник по тканям в Доме все той же Коко Шанель Илья Зданевич, русские композиторы Игорь Стравинский и Сергей Прокофьев, русские писатели и поэты буквально заполонили весь Париж своими незаурядными работами. В представлении французов с русскими было связано все самое авангардное, роскошное, оригинальное, все лучшее, что было в парижском мире искусств и в свете. Еще Шаляпин был в голосе, еще Иван БуниннеполучилНобелевскойпремии,еще,еще…много чего еще… Еще не написал Владислав Ходасевич о себе самом: «Разве мама любила такого? Желто-серого, полуседого и всезнающего, как змея?» Да, не все они были молоды, но все еще полны сил и надежд…

Сотни всевозможных групп и организаций, от таких больших, многофункциональных, как Земгор (Земско-го- родскойсоюз)князяЛьвоваилиРОВС(Российскийобщевойсковой союз), созданный генералом П.Н.Врангелем, до объединений и касс взаимопомощи казаков, вышивальщиц, джигитов, шоферов такси и т.д., и т.п., изо всех сил старались сколотить русское рассеяние в нечто целостное, в некое подобие России в изгнании. И нужно сказать,чтотысячиэтихразрозненныхусилийнепропали даром, так что зря язвительная Тэффи утверждала, что ее соотечественники собирались только «под лозунгом русского борща». Появились десятки русских школ, где особое внимание обращалось на изучение родного русского языка и русской истории, а в Бьянкуре был создан даже двухгодичный Русский коммерческий институт для обучения русских без отрыва от производства на заводах «Рено». Кстати сказать, Мария Александровна Мерзловская успешно окончила этот институт еще до того, как распрощалась с заводом, — именно обучение в Русском коммерческом институте открыло для нее двери в банк господинаЖака,пустьеевзялинасамуюнезначительную должность, но что было дальше, мы знаем…

154

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

не впивались в обнаженные плечи. Туфли купили дорогие — светло-коричневые лодочки, с узкими, но не длинными носами, с прямым каблуком, с тонкими ремешками и маленькими никелированными пряжками, чулки подобрали телесного цвета, фильдеперсовые. Пояс сделали на заводе: взяли обыкновенную цепь из какого-то легкого

«Объединение русских врачей за границей» создало и обслуживало в Париже русский госпиталь на пятьсот человек;вСорбоннеработалидесяткирусскихученыхкак в точных, так и в гуманитарных науках, притом многие из них занимали весьма видное положение в своих профессиях;былирусскиегазетыииздательства,действовал франко-русский университет, дипломы которого приравнивались к французским, устроители его смотрели далеко: он был создан «для подготовки молодых кадров для общественной деятельности на родине»; работали Православныйбогословскийинститут,Русскийнародный университет—что-товродевечернегоотделения,Русский политехническийинститут,Русскийвысшийтехнический институт, Русская консерватория им. С.В.Рахманинова, которая, кстати, процветает до сегодняшнего дня. В надежденалучшеегенералРоссийскогоГенеральногоштаба Н.Н.Головинсоздалдажевысшиевоенныекурсы,правда, французы не разрешили ему выдавать дипломы.

В 1861 году в Париже на улице Дарю был построен православный собор Александра Невского и с тех пор стоял одиноко во французской столице. После исхода русских в конце 1920-х годов в пятнадцатом, шестнадцатом и пятом районах Парижа, а также в его пригородах сталибурностроитьсяправославныехрамы.К1930году у возглавлявшего русскую церковь в изгнании митрополита Евлогия было в Европе уже сто приходов.

Более подробно о русских организациях в Париже можнопрочитатьвомногихмемуарахикнигахорусской диаспоре,нохотелосьбыособоотметитьпревосходный труд французского профессора Елены Менегальдо «Русские в Париже. 1919–1939».

155

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

дутого сплава, с довольно крупными звеньями, пошли в гальванический цех и попросили ребят отникелировать ее, там же они отникелировали огромную заколку для волос — сантиметров пятнадцать длины, хотя и довольно легкую на вес, но очень массивную на вид. В нескольких местах они незаметно прикрепили цепь к платью, а на первый взгляд она была лишь небрежно завязана на бедрах — наискосок, узлом и так, что концы ее болтались до самой кромки платья, — носить вместо пояса цепи тогда еще никому не приходило в голову, а вот Уле пришло. Не менее важным украшением туалета Марии были две роскошные жемчужные нитки, на одном замочке, одна короткая, вокруг шеи, а вторая длинная, чуть ниже талии, до касания с поясом.

Это жемчужное колье — отдельная история, заслуживающая если не подробного рассказа, то хотя бы беглого — пунктиром… Коротко говоря, дело было так: Уля искала жемчуг по всему Парижу

ипо всему русскому Бьянкуру, но ничего подходящего найти не могла — или жемчуг был тускловат за старостью лет, или цену называли такую, что говорить дальше было не о чем… А нужно заметить, что к тому времени, к осени 1927 года, своими стараниями и усилиями кузины Марии Уля уже выучилась на водителя автомобиля, получила права, и в ноябре ей даже доверили отогнать первый лимузин в марсельский порт… Вот там-то

инадоумили ее добрые люди дождаться сухогруза из Коломбо, он приходил к вечеру; у моряка с этого судна она и купила чудный цейлонский жемчуг — живой, играющий, не жемчуг, а загляденье! Привезла в Париж россыпью, потом они пошли к ювелиру и за десяток крупных жемчужин заказали ему колье.

156

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

Когда ювелир выбирал из Улиного жемчуга свой гонорар, у него дрожали руки и он то и дело повторял: «O, opalescentia!»1 Потом ювелир объяснил кузинам значение несколько раз произнесенного им слова. Волшебная текучесть, игра света и тени, мерцание блеска и матовости, мгновенная переливчатость из солнечной в лунную — вот что такое опалесценция! Ювелир сказал, что такой жемчуг бывает только на Цейлоне и это очень свежий, недавно добытый жемчуг.

— Да, — сказала Уля, не моргнув глазом, — я купила его в Коломбо.

Ювелир поинтересовался: за какую цену? И тут Марияназваласуммувсемьразбольшую,чемзаплатилаУля.Ювелирнашел,чтоэтонедорого,исказал, что он мог бы брать партии такого жемчуга по цене вполтораразабольшетой,которуюназвалаМария.

— Мы подумаем, — сказала сметливая Уля. — А нельзя ли сделать для нас еще и серьги из этого жемчуга?

— Хорошо, я сделаю, — согласился ювелир, — но тогда вы немножко приплатите мне деньгами за серебряные замочки.

Они приплатили без сожаления, ведь в этот день родился их жемчужный бизнес…

На подготовку к выходу в свет Марии была потрачена уйма денег. К счастью, они с Улей к тому времени уже совсем неплохо зарабатывали на заводе. Деньги были потрачены, но на бал Марию не приглашали. Да и кто мог пригласить? Она жила и работала на заводе, как в стальном коконе, и фактически не знала русских парижан,

1  Opalescentia (от «опал» и лат. — escentia — суффикс, обозначающий слабое действие) — рассеяние света мутными средами, обусловленное их оптической неоднородностью.

157

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

а те французы, что работали с нею рядом, были люди совсем другого, инженерно-технического, совсем неинтересного для нее склада. Знакомств среди русской аристократии, среди людей искусства и предпринимателей у нее не было и не могло быть, поскольку загруженность заводской работой была так велика, что Мария нигде не бывала. Да, она стала зарабатывать приличные деньги, но ей хотелось не только и не столько денег, хотя она и осознавала, что деньги определяют некоторую степень свободы, — ей хотелось простора и в первую очередь знакомств в русской диаспоре; она была уверена, что там необыкновенно интересно и там ее ждут соотечественники

сширокой русской душой и с распростертыми объятиями. Поскольку никто не собирался подносить Марии пригласительный билет на блюдечке, она купила его у французских устроителей бала, притом не только билет, но и право, чтобы ее выкликнули, — особо важных гостей по очереди выкликали французский и русский распорядители бала, билеты у этих людей были — для простоты их опознавания — с золотой полосой с угла на угол,

сэтакой золотой диагональю.

Аеще оставалась накидка. А денег уже не было совсем. И тогда они изобрели накидку из Улиной цыганской шали и окантовали ее такой же никелированной цепью, как та, из которой был сделан пояс. Получилось непонятно, но очень убедительно — в смысле единства стиля. Волосы зачесали гладко-гладко, по моде, чтобы голова казалась маленькой, а в скрученный из волос узел на затылке вкололи большую никелированную заколку, торчавшую высоко вверх. Серьги ювелир сделал отменные и колье отменное, тут все было без очковтирательства, по первому классу. К тому

158

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

же имела место еще одна подробность, которая перекрывала все: Уля подвезла Марию к парадному подъезду зала «Метрополь» на роскошном, сверкающем черным лаком новеньком лимузине «Рено».

Еще утром Уля вывела автомобиль из ворот завода, чтобы гнать его в марсельский порт; наконец, они дождались вечера и поехали… Приехали раньше времени и потом ждали в переулке, из которого были хорошо видны ярко освещенные электрическим светом двери «Метрополя», ждали, пока не начали съезжаться гости. Русские подходили пешком или подъезжали на такси, французы — многие на своих автомобилях, некоторые на такси. Французов было значительно меньше, чем русских. Появились узнаваемые фигуры, те, которых знал Париж, Франция, а то и весь просвещенный мир: Коко Шанель, Сергей Дягилев и с ним Сергей Лифарь, русские примабалерины, писатели, художники, бывшие русские нефтепромышленники, владельцы парижских кабаре и ресторанов, титулованные русские особы первого ряда: Шереметевы, Юсуповы, Трубецкие; певец Вертинский, пользовавшийся в те дни в Париже большой популярностью (обычно он пел в «Казбеке» или в «Большом Эрмитаже» в сопровождении оркестра со знаменитым еще со времен Империи Ницой Цодолбаном); подъехал на белом «Ситроене» несравненный Шаляпин; одновременно вышли из такси Иван Алексеевич Бунин с женой Верой Николаевной и молодой писательницей Галиной Кузнецовой; из другого такси вылез грузный Александр Иванович Куприн.

— Трогай, — шепотом велела Мария, — самое время!

Когда роскошный, сверкающий лимузин «Рено» подкатил к «Метрополю», великие русские

159

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

еще пожимали у подъезда друг другу руки, еще обменивались любезностями, так что явление Марии народу произошло на их глазах. Уля остановила машину очень мягко, тут же вышла со своего водительского места, обежала лимузин спереди, великолепно, церемонно открыла заднюю дверцу для Марии и помогла ей выйти,­ подав руку. Всем бросилось в глаза, что водитель лимузина — девушка, притом такая статная, большая, а затем уже автоматически они перенесли свой интерес и на Марию. Она поздоровалась со всеми пофранцузски, сделала непринужденный книксен и, скромно потупившись под любопытными взглядами, прошла в фойе. А Уля тем временем отогнала машину в сторонку, чтобы она не мешала другим подъезжающим. В фойе Мария, показав билет гардеробному лакею, отдала ему накидку и осмотрелась по сторонам. Люди с обычными билетами входили в зал через широкий проход справа. Обладатели именных билетов с золотыми полосками шли к узкому проходу слева, задрапированному кулисами, и там даже скопилось некое подобие очереди, так что Мария успела нанюхаться пыли кулис, прежде чем в зал шагнул кто-то высокий, большой. Русский распорядитель бала выкликнул:

— Федор Шаляпин!

Шквал аплодисментов потряс стены «Метрополя». И еще не стихли аплодисменты, не улегся радостный шум, как французский распорядитель взял Марию за локоток и мягко вытолкнул в ослепительно сверкающий зал.

— Контес1 Мари Мерзловска!

Имя ее ничего не сказало ни русским, ни французам. Но французы горячо зааплодировали, потому что она была прекрасна и потому что при-

1  Контес — графиня (фр.).

160