Собрание сочинений в десяти томах. Том пятый. Одинокому везде пустыня

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

Саша ничего ему не ответила. Петь ей не хотелось.

— Ладно, тогда мы своими силами, — громко, но миролюбиво добавил Грищук, — своими скромными силами!

Иона осталась одна сидеть у дверей палатки,

вкоторой мало-помалу налаживалось вечернее «чаепитие»­. Объявление Грищука на вечерней поверке, а в особенности то, как отреагировали на него сослуживцы и сослуживицы, произвело на Сашеньку сильное впечатление.

Оказывается, что одному в радость, другому

втягость. Но разве она вчера родилась на свет и не знала этого? Знать-то знала, так остро и ясно почувствовала эту простую истину впервые. За брезентовой стенкой палатки мужчины пили, курили, говорили о будущем в том смысле, что «каша здесь заваривается все круче и круче», рассказывали не очень смешные анекдоты. А она все думала о зеленоглазой красавице Наташе, убежавшей в перелесок с рыданиями. Значит, у нее было что-то с Адамом? Наверняка. Но ведь он не мальчик, а взрослый мужчина, и странно его сейчас винить за то, что не дождался приезда

вгоспиталь графини Мерзловской… Все так, однако от этого не легче… Какая она, оказывается, ревнивая! Как все восстало в ее душе! «Да, я буду его ревновать. Еще как буду!.. Говорят: ревность унижает человека. Трудно сказать, насколько это верно, но а если ты не можешь с собою справиться, тогда что делать?»

Как говорили на собраниях: «Вопрос остается открытым». И еще сколько будет таких вопросов… А кошки скребутся и скребутся на душе.

— Не унывай! — неожиданно вышел из палатки Адам. Кажется, он понял, о чем она думает. Он

91

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

слишком многое понимал в одно касание, почти как женщина… Он чувствовал то, что другим мужчинам было не дано.

— Хорошо, не буду! — пообещала Сашенька, и на душе у нее сразу полегчало. Она испытывала

кАдаму такое же доверие, как к своей маме, и если бы ее попросили, например, найти замену слову «любовь», она сказала бы: «доверие».

Подъехала машина. Вернулся Коля. Адам проводил Сашеньку к грузовичку, помог ей взобраться в кузов.

Коля подошел к еще не закрытому брезентом заднему борту и доложил, что снабженец, который полетел в Москву, уверил его, что пакет будет у Сашиной мамы завтра.

— Ты представляешь! — восхищенно сказала Сашенька Адаму.

— Нормально. Они вылетают обычно ближе

кполуночи и к утру бывают в Москве. Так что, я думаю, он не врет. И ему самому интересно сразу своего начальника повидать.

— Дай бог! — пожелала Сашенька.

Адам ловко снял сапог с ее больной ноги. — А я думала, не снимется, как ты здорово! — Да ладно уж! — польщенно отвечал Адам. —

У меня с руками все в порядке.

— У тебя со всем все в порядке! — засмеялась Сашенька, умащиваясь на топчанчике. — Возвращайся к ребятам, а я пока так полежу, не раздеваясь. Мне без тебя будет холодно.

Адам пошел догуливать в мужскую компанию. Сашенька лежала на топчанчике в своем домике-грузовичке и думала о том, какой разно­ образный получился день, как пахли травы в их уголке, как нес Адам ее на руках по широкому полю, какой он крепкий, ловкий, умелый да еще

92

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

и красавец писаный… Боже, неужели все это мне?! Она задремала, и ей приснился сон: стоит она во всем рваном, с голыми плечами в каком-то глухом дворе, окруженном серыми стенами с потеками дождя, и вдруг одна стена двинулась на нее, и ей не спастись, не уйти… Она хочет вскрикнуть от ужаса и не может.

— Ты чего кричишь? — потряс ее за плечо Адам. — Ой, разве я кричала? Стена пошла на меня темно-серая, то ли земляная, то ли каменная. Я так испугалась! И мне казалось во сне, что хочу

крикнуть и не могу… — Сон не из лучших, — сказал Адам, раздеваясь.

— Тьфу! Тьфу! Тьфу! Куда ночь — туда и сон! Куда ночь — туда и сон! — присев на топчанчике, поплевала через левое плечо Сашенька.

— А ты суеверная? — Конечно.

— И я суеверный. Это нормально. — Адам зевнул, выпитый спирт и долгая беседа с ребятами сморили его. — Ладно, иди ко мне!

XII

Тайными стараниями медсестры Нади с недавнего времени Анна Карповна была переведена из душной, мокрой, пропитанной парами хозяйственного мыла, карболки, хлорки и запахами грязного белья госпитальной прачечной на свое прежнее место — в посудомойку, в «затишок» между двумя могучими дубами, где, невзирая на войну, жили себе поживали старый волкодав Хлопчик, кошки-амазонки Туся, Муся, Марыся и Панночка, ежик Малой, а также единственный из оставленных на постоянное место жительства котят некто Мурзик, сумевший втереться в доверие к псу Хлопчику и даже спавший с ним в одной будке.

93

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Надя видела, что шестидесятилетней Анне Карповне тяжело в прачечной, и, не ставя ее об этом в известность, обратилась к начальнику отдела кадров с просьбой «перевести маму орденоноски Саши Галушко из прачечной в посудомойку». Надя вообще любила показаться на глаза власти предержащей, была расчетлива и отважна в своих нередких ходатайствах, тем более что просила всегда не за себя.

Она так и сказала:

— Иван Игнатьевич, не за себя прошу, а тетя Нюся такой человек, что сроду ни на что не пожалуется!

— Ладно, — согласился завкадрами, тот самый пьющий и начитанный Иван Игнатьевич, которого Сашенька хлестнула по голове пустой сумкой, когда он предолжил ей собирать «сведения» о Раевском. — Хорошо, что сказала, — это правильно!

— Только, Иван Игнатьевич, вы как бы от себя, а насчет меня ей не говорите, а то она заругает! — со слезой в голосе попросила Надя, чем вообще доконала растроганное собственным благородством начальство — ему сумкой по голове, а он зла не помнит. Как нынче говорят: «Сын за отца не отвечает», а мать за дочь тем более.

Простенькая на вид и незатейливая в беседах Надя была врожденным психологом, что и помогло ей в дальнейшем, да еще как!

В час дня Надя принесла пакет, переданный ей снабженцем «лично в руки». Она вызвала Анну Карповну на порог посудомойки, а затем, игриво помахивая пакетом, выманила ее под навес меж двух дубов, где было устроено что-то вроде беседки сширокимидеревяннымилавками.РукиуАнныКарповны были распаренные, мокрые, и она показала Наде глазами — дескать, распечатай сама и читай.

94

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

— Ой, да тут фотокарточки, теть Ань, смотрите! И письмецо. Сначала прочесть?

Анна Карповна утвердительно кивнула. Нет, не угадала Сашенька: когда Надя прочла

маме письмо, слезы сами собой покатились из ее глаз. Надя обняла ее, и они поплакали вместе, а потом Надя вытерла Анне Карповне глаза своим платочком, и они стали жадно рассматривать фотографии.

— Какой красивый мужчина! Ай да Сашуля, какого оторвала! — восхитилась Надя. — Куда нашему Раевскому!.. Теть Ань, разрешите сбегать нашим показать?

Анна Карповна смутилась, потому что у нее чуть не вырвалось по-русски: «Конечно, Наденька, иди, покажи!»

— Так можно покажу?

Анна Карповна кивнула. Надя тут же сгребла все фотографии, кроме одной, которая осталась лежать вместе с письмом и конвертом на сухой широкой лавке, и понеслась в корпус.

Анна Карповна тщательно вытерла руки об одежку под клетчатым передником, перечла Сашино письмо, убедилась, что все правда, спрятала листок на груди и стала изучать фотографию, на которой Саша и Адам были сняты крупным планом. Она видела, что Саша счастлива. «А Адам? Кажется, тоже счастлив. Да, красивый человек и, судя по лицу, умный, но, боже мой, какие у него глаза… Сказать “печальные” и то мало, есть одно подходящее слово, но о нем и думать не хочется… Непонятно, какого они цвета? Наверное, синие, у поляков бывают синие глаза. Дай бог, чтобы все у них было хорошо! Надо сходить в церковь, поставить свечки во здравие! Сегодня же схожу! Освобожусь и сразу после смены пойду».

95

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

И еще о многом другом подумала Анна Карповна

имногое вспомнила в те двадцать минут, что отсутствовала Надя…

…Вспомнила обезумевшую, брошенную на произвол судьбы толпу на пирсе Северной бухты Севастополя, массу людей, словно кипящих в адском котле, из которого невозможно выбраться,

исебя, несчастную, полуживую, с малюткой Сашенькой на руках. Она держала младшую доченьку крепко, как последний оплот своей жизни, а та почему-то не кричала и даже не плакала, как другие дети вокруг. Какая страшная сила толпа, как мгновенно и безвозвратно потерялись они

сМашенькой! Как разбросало провожатых матросов с ее пожитками. Нет, она и раньше не думала и сейчас не думает, что матросы сбежали. Когда она увидела, что Машеньки нет рядом, то очертя голову кинулась на ее поиски, а матросов, потерявших ее из виду, закружило и растащило в разные стороны. Кто хоть раз побывал во чреве многотысячной толпы, тот не забудет ее вовеки!

Кночи, когда все готовые к отплытию пароходы были отбуксированы на рейд и надеяться стало не на что, полумертвую, с Сашенькой на окаменевших руках ее наконец выбросило из толпы на пятачок свободного пространства.

— Боже, спаси нас, Боже! — взмолилась она, еле шевеля губами, и вдруг услышала словно в ответ:

— Ганна Карпивна!

Перед нею стояла горничная Анечка Галушко, сестра ординарца ее мужа Сидора Галушко.

— Ганна Карпивна, надоти бечь з Криму! Бечь! Она уцепилась за обшлаг ее пальто и потащила за собой куда-то по задымленным портовым

улочкам. Втолкнула в какую-то подворотню, по-

96

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

том они прошли каменистым двориком в хибарку с низенькой дверью.

— Сидор, бачь, це хто!

За дощатым столом при свете керосиновой лампы сидел бритоголовый мужчина и пришивал длинной толстой иглой с вдетой в нее суровой ниткой лямки к мешку.

— Барыня! Ганна Карповна, откуда вы? — Сидор вскочил с табуретки, подошел к ней и попытался взять из ее рук Сашеньку, но руки ее не разжимались…

Вту же ночь Сидор постриг Анну Карповну

исвою сестру Анечку наголо, переодел их в теплое рванье и переобул в добротные кожаные ботинки, оставшиеся в городе от французского десанта. Он также сделал для всех заплечные мешки. Для себя с сестрой под продукты и всего прочего, а для Анны Карповны такой мешок, чтобы она могла нести в нем за спиной укутанную в лохмотья Сашеньку. Сидор был человек в высшей степени умелый, не зря его так ценил адмирал.

Обогнув Северную бухту, они ушли в Мекензиевы горы в надежде пробиться на Керченский полуостров.

Никогда не рассказывала Анна Карповна Сашеньке ни об этом опасном путешествии, ни о Сидоре, который дал им свою фамилию. Не успела рассказать доченьке, все откладывала…

«Вот приедет Сашуля с фронта, тогда и расскажу ей все подробно. И зачем нас Сидор остриг наголо. И зачем лохмотья. И как вообще дело было, — рассматривая в который раз фотографию Сашеньки и Адама, думала Анна Карповна. — Все расскажу, я ведь сейчас даже лучше помню, чем по горячим следам, лучше помню, лучше понимаю. Все расскажу не спеша, и как мы бежали, как пря-

97

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Звезда полей, звезда полей над отчим домом И матери моей печальная рука…

Белогвардейская песня. Автор неизвестен1.

XIII

В доме банкира Хаджибека Мария чувствовала себя вольготно. Ни сам Хаджибек, ни его милые жены Хадижа и Фатима никак не стесняли и не раздражали ее. Хотя они были из разных слоев

1  В дальнейшем эти строки были использованы как цитаты в стихах русских поэтов Владимира Соколова и Николая Рубцова.

«Звезда полей, Звезда полей над отчим домом

Иматери моей Печальная рука…» – Осколок песни той Вчера над тихим Доном Из чуждых уст Настиг меня издалека.

Владимир Соколов. 1963 г.

Звезда полей во мгле заледенелой, Остановившись, смотрит в полынью. Уж на часах двенадцать прозвенело,

Исон окутал родину мою…

Николай Рубцов. 1964 г.

Увы, безвестных талантов у нас в России, наверное, не меньше, чем непогребенных солдат.

99

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

общества и даже из разных племен, их счастливо объединяло то, что доктор Франсуа называл арабским словом «шараф», вмещающим целый ряд понятий: честь, достоинство, благородство, тактичность, сдержанность. Как сказал в пору проживания Машеньки во дворце генерал-губер- натора доктор Франсуа:

— Вы с детства знаете это слово, мадемуазель Мари. Во французский и в русский язык оно вошло как «шарф». Да, да, тот самый, что носят на шее. Возможно, имели в виду, что он прикрывает душу. Но это моя версия, я на ней не настаиваю.

У милого доктора Франсуа насчет всякого слова в любом из известных ему языков была своя версия, и от этого восприятие мира становилось завидно широким, красочным и всегда осмысленным самым неожиданным образом — приоткрывающим суть многих слов, их сердцевину.

Машенька поняла это очень скоро и однажды так ему и сказала:

— Я завидую вам, доктор Франсуа! Только с вами я поняла, сколько разнообразия вносит в жизнь знание языков, как радует ум и душу! Вы самый богатый из всех моих бывших и нынешних знакомых!

— Спасибо, мадемуазель Мари, — отвечал он ей по-русски. И, чтобы поточнее сформулировать свою мысль, тут же перешел на французский: — Спасибо, но это не совсем так. Я знавал полиглотов, которые были весьма пустыми людьми. Сумма знаний не дает ни таланта, ни ума, ни интуиции. А это три кита, на которых стоит все подлинное и в науке, и в литературе, и в искусстве. Вы, наверное, скажете, что я упустил работоспособность? Конечно, без работоспособности ничего не получится, но она одна также ничего не определяет.

100