Собрание сочинений в десяти томах. Том пятый. Одинокому везде пустыня

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

— А гарем у вас есть? — невинным тоном спросила Мария.

— Как вам сказать… — Туарег замялся. — А никак — ясно, что есть.

— Но не обязательно быть наложницей, можно женой, — невнятно пробормотал Иса.

— Вы мне предлагаете? — живо спросила Мария, и глаза ее блеснули сумрачно, чуть-чуть насмешливо.

— Ну, если… если бы это было возможно. — Иса покраснел, и на его низком лбу выступила испарина.

Они отошли от дверей бального зала и сели на диван.

— Мой друг Иса, — томно начала Мария, — я благодарна вам за столь лестное предложение… Но, понимаете, есть непреодолимые препятствия… есть условия…

— Я готов на любые ваши условия! — Условия не мои, их диктуют народные обы-

чаи, жизнь. Вы хотите жить в Тунизии? — Да, конечно.

— Значит, все должно совершаться по мусульманским понятиям? — вкрадчиво, почти нежно забавлялась Мария.

— Да, конечно, я не переменю веры.

— И я не переменю, но это вопрос второстепенный… Есть мусульманские понятия о приличиях. Или вы готовы пренебречь ими?

— Конечно, есть. Почему пренебречь? Я уважаю кодекс мусульманских приличий.

— Ну, а что касается брака, вы кодекс знаете? — Наверное… — Ответ неуверенный. А я знаю. Согласно му-

сульманскому кодексу о приличиях, установлено: «Жену следует выбирать такую, которая бы пре-

191

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

восходила мужа четырьмя качествами, а четырьмя уступала ему: возраст невесты, ее рост, богатство

ипроисхождение должны быть ниже, чем те же качества у жениха, а красота, характер, приличие

инежность должны быть выше, чем у жениха». А что получается у нас? Возраст у меня выше — первый минус, красотой, пожалуй, мы равны (туарег горделиво улыбнулся), характер у меня несносный — еще один минус, я более высокого происхождения, чем вы, — еще минус. Я богаче вас — еще минус. Вы выше меня ростом — вот единственный плюс. В вас метра два?

— Точно.

— Два метра — хороший рост, но одного роста мало. Очень приятно было познакомиться с вами! («Шикарная идея насчет дорог!») — Мария положила руку на плечо Исы. — Вы прекрасно танцуете! Всего хорошего! — С этими словами она легко поднялась с дивана и, не оглядываясь на оставленного ею туарега, пошла навстречу Николь, которая выходила из бального зала. В танцах был объявлен перерыв, оркестранты взяли полчаса на отдых.

Туарег Иса стоял возле дивана. Выходя из зала, каждый считал своим долгом подойти к нему

ирасспросить про костыли. Куда они делись? Что за чудо! И туарегский царек Иса был вынужден покорно излагать историю своего исцеления. А если учесть, что все знали о недавней попытке его слуг похитить Марию, то положение у царька Исы было самое незавидное. Отвечая на расспросы, он даже вспотел от смешанных чувств, среди которых чувство унижения было не из последних.

XX

— Принимают на работу дураков, а спрашивают, как с умных! — довольно громко ворчал в ма-

192

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

шинном отделении (при заглушенном моторе и открытом люке) русский механик, вызванный на «Николь», чтобы разобраться с явными неполадками двигателя. Уверенный в том, что здесь, на губернаторской яхте, никто не понимает порусски, далее он загнул такую трехэтажную руладу, что всходившая в этот момент по трапу Мария закашлялась, чтобы не рассмеяться.

— Ау! Есть кто-нибудь? — громко спросила Мария по-русски, словно и не слышала ничего.

В машинном отделении что-то упало с громким звяканьем, наверное, механик выронил ключ.

— Ау! Есть кто-нибудь? — давясь от смеха, повторила Мария.

— Инженер-механик Груненков Иван Павлович! — поднявшись из машинного отделения, отрекомендовался багровый от смущения, светловолосый, голубоглазый мужчина лет сорока пяти, в руках у него действительно был разводной ключ.

— Ну что, скоро пойдем в море? — как ни в чем не бывало спросила Мария.

— Думаю, денька через два управлюсь, — потупившись, отвечал механик.

— Простите, что не представилась. Мерзловская Мария Александровна!

— О, так это вы?! Я помню вас еще по Дже- бель-Кебиру! — просиял Иван Павлович, и куда девался его хмурый, убитый вид — лицо разгладилось, помолодело, багровость сошла сама собой, глаза стали веселые, с огоньком и почти синего цвета. — Вы крестная дочь адмирала Герасимова. Выходит, свои, морские…

— Точно! — в тон ему радостно отвечала Мария. — И я вас помню. Вы прибыли в Бизерту на «Кронштадте», с женой и малышом лет трех. Потом он еще к нам в форт ходил на занятия по

193

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

рукопашному бою — голова большая, а сам маленький, такой смешной! У меня фотография наших занятий сохранилась — кто-то снял и мне подарил, не помню кто. А маленького вашего мы почемуто звали Цуцик, и он отзывался, такой живчик был — прелесть!

— А вон идет ваш Цуцик! Девятнадцатый годок мальчугану. А тогда ему было не три, а четыре года. Просто он у нас не рос, не рос, а потом лет с пятнадцати как начал и сейчас повыше меня будет.

— Где вы его видите? — спросила Мария.

— А во-он в самом начале пирса точка приближается, вглядитесь. Это и есть мой Миша.

— Вижу. Но откуда вы знаете, что он, — ведь точка…

— Точка-то точка, но своя, родная. А уже и не точка — гляньте! Уже столбик… сынуля. Я его за три версты учую, и рубашка на нем голубенькая.

— Да, что-то вроде… Так у нас серьезная поломка? — сменила тему Мария.

— Средняя. Мотор надо перебирать. Этот француз, который за ним присматривал, не сильно понимает в нашем деле, скажем так, мягко. А до Марселя не ближний путь, и с морем шутки плохи.

— Послушайте, Иван Павлович, а может, вы с сыном и пойдете с нами в Марсель, а? — неожиданно для самой себя предложила Мария. Уж больно ей приглянулся инженер-механик, да и, действительно, свой, морской, настоящий. — И сыну будет в радость такая прогулка, а?!

— Сыну-то, конечно, его только помани в море! Мечтает, как и я когда-то, служить на подводной лодке. А меня кто ж отпустит со службы?

— Моя забота, — сказала Мария спокойно, — это мы решим. А вон и на самом деле ваш сынуля, теперь я вижу!

194

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

По пирсу быстро приближался юноша в голубой рубашке, парусиновых флотских штанах, в сандалиях на босу ногу. Стройный, крепкий, светловолосый, как и отец. Увидев, что на него смотрят с яхты, юноша сбился с шага и переложил белый узелок из левой руки в правую.

— Обед несет, мать наготовила, — горделиво заметил инженер.

— Здравствуйте, — с хрипотцой в голосе сказал юноша, поднимаясь на палубу белоснежной красавицы-яхты. — Па, тут горячее, мама сказала… — Здравствуйте, Михаил, — прервала его Ма-

рия и протянула руку.

Михаил пожал руку Марии и смутился: не слишком ли крепко?

— Ничего! — Она улыбнулась ему приветливо. — Нормальное рукопожатие!

Синеглазый, в чистенькой, истончившейся от многих стирок голубой рубашке, худенький и при этом широкоплечий и очень стройный, он был так свеж лицом, с темными, не по годам густыми усиками, и так прекрасен в каждом своем движении, обаятельно, белозубо улыбался, что у Марии гулко заколотилось сердце — она поняла, что явился кто-то необыкновенный, чистый, добрый, отважный. И в каждом его жесте, в каждом повороте головы сквозило такое природное чувство собственного достоинства, что сразу было понятно: этот молодой человек ни перед кем не может заискивать, никому не может завидовать, ничего не боится и ждет от каждого встречного только хорошее.

Пока Иван Павлович обедал, Мария и Михаил сидели под тентом на верхней палубе и разговаривали. Глядя в чистые глаза юноши, Мария чувствовала, как легко ей, как радостно от того, что

195

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

он рядом; никогда в жизни не было у нее такого внезапного ощущения родства душ, такой мгновенной приязни… Хотя… хотя, если вспомнить незабываемое, то похожее уже случалось однажды… Давным-давно, в 1920 году, на борту линкора «Генерал Алексеев», в каюте молодого адмирала дяди Паши, за праздничным столом, когда все просили Павла Петровича предсказать будущее, он посмотрел вдруг на Машеньку долгим, испытующим взглядом: дескать, а ты чего молчишь?

Машенька встретила его взгляд, выдержала и ничего не ответила. Не смогла ответить, потому что вдруг потеряла дар речи от того, что ей неожиданно представилось. Ей вдруг представилось, что она уже не она, а жена адмирала. Да, она, Машенька, жена Павла Петровича — его половина. А тетя Даша? А тетя Даша… пусть и такая же красивая, как сейчас, с такой же высокой грудью, с такой же черной косой, уложенной так ловко на голове, с этими же своими бриллиантовыми сережками… А тетя Даша, наверное, его другая жена, бывшая…

«Интуиция — это созерцание предмета в его неприкосновенной подлинности», — частенько повторял на лекциях в Пражском университете профессор Николай Онуфриевич Лосский. В 1924 году Машенька стала учиться там на математическом факультете. Да, именно так, именно в «неприкосновенной подлинности» и представился ей в ту минуту знакомый с младенчества дядя Павел. И с той минуты и уже навсегда она стала смотреть на него совсем другими глазами, чем прежде… Наверное, она любила его до сих пор и будет любить всю жизнь, кто бы ни встретился на ее пути, с кем бы она ни пересеклась на встречных или попутных курсах.

При воспоминании о дяде Паше Мария

196

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

невольно вздрогнула всем телом, как будто ее ударило током… Она взглянула в лицо Михаила внимательно, пристально — и он не спасовал, не отвел своих синих глаз от ее лица, и сердце Марии забилось так, как всегда с ней бывало в минуты опасности…

— Ну что, поговорили? — поднялся на палубу Иван Павлович. — А я отобедал славно, теперь могу работать хоть до ночи.

Мария обрадовалась инженеру-механику, его появление избавило и ее, и Михаила от неловкой, тяжелой паузы. Мелькнуло что-то наподобие вольтовой дуги, и все слова стали бессмысленны и далеки от подлинных чувств и предощущений…

— Миша, ты посмотри яхту, не стесняйся,— сказал отец. — Мария Александровна своя, морская.

— Да, Михаил, вы не стесняйтесь, осмотрите, — глядя в сторону, проговорила Мария и отошла от отца и сына как бы по своим делам, спустилась в роскошную каюту с огромным стеклянным фонарем, открывающим панорамный обзор моря и неба. В каюте она сначала инстинктивно бросилась к зеркалу и всмотрелась в свое лицо: действительно, похожа на молоденькую, этого пока не отнять.

«Мальчишка, а взгляд мужской, не по годам, видно, настойчивый парень», — подумала Мария и поняла, что она думает совсем не то и не так, — испугалась сама себя, а теперь лжет, даже в мыслях. И тогда она подошла к окну с восточной стороны, с той, где было ближе к России, и, глядя то в море, то в небо, стала думать о маме. В неясные минуты жизни она всегда старалась думать о маме — и все как рукой снимало, маминой рукой…

197

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

«Я человек: как Бог я обречен Познать тоску всех стран и всех времен!»

И.А.Бунин

XXI

Преодолев душевное смятение, вызванное знакомством с сыном инженера-механика, Мария решила, что плыть на этой неделе в Марсель не имеет смысла: два дня механик провозится с мотором, больше суток болтаться в море, день добираться на поезде до Парижа, а там и пятница — какой смысл ехать?

«Лучше займусь-ка я оформлением фирмы по строительству дорог. Зря что ли царек Иса подбросил мне идею? Займусь фирмой, лицензиями и прочая. А с пареньком Мишей — так, минутное наваждение. Я для него слишком стара, а он для меня…» — Мария хотела подумать, что он для нее слишком молод и все это чепуха на постном масле, но что-то так не подумалось, и опять она поймала себя на мысли, что лжет во спасение… Во спасение чего? Так сразу и не скажешь, наверное, многого. И, прежде всего, спокойной жизни. Сердце ее

198

ОДИНОКОМУ ВЕЗДЕ ПУСТЫНЯ

сладко дрогнуло в предчувствии неизвестного, неизведанного — такого с ней еще не случалось. Даже в юности, с дядей Пашей, то было совсем другое… Трудно сказать, чего бы она еще надумала и навоображала, но тут на пирс прикатила Николь, поднялась на яхту, нашла ее в каюте, огорчилась, что путешествие задерживается, и радостно затараторила.

— Мы не плывем? Прелестно! Тогда будем писать Карфаген! Сейчас я пошлю за этюдниками, холстами, красками и поедем на развалины Карфагена, хорошо?

— Ты всегда найдешь выход, — поддержала ее Мария, — я уже и не помню, когда брала в руки кисть. С удовольствием помалюю!

— А ты обратила внимание, какой красавчик возится с парусами? — И Николь показала головой вверх на потолок каюты, отделанный ливанским кедром. — Настоящий красавчик! Но дело даже не в красоте, а в том, что он какой-то не как все, он какой-то другой. Он как бы светится изнутри. Ты меня понимаешь?

— Не знаю, о чем ты… — отвернувшись от Николь, нехотя обронила Мария, но голос ее предательски дрогнул.

— Не знаешь? С твоим-то глазом-алмазом? Что-то я не верю тебе, сестренка! Все ты видела! Все ты знаешь!

— Да, видела! — резко повернувшись к Николь, с вызовом сказала Мария. — Видела! Ну и что мне теперь делать?! — И на глазах ее заблестели слезы.

— Ой, моя маленькая! — Николь обняла Марию за плечи. — Да ты попалась!

— Не говори чепухи! — вспылила Мария, покраснела и отошла от Николь, вытирая тыльными сторонами ладоней злые слезинки в уголках глаз.

199

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Не обижайся, радоваться надо! — добродушно сказала Николь.

— Тушь размазала! — смотрясь в зеркало, засмеялась Мария. — У тебя далеко косметичка?

— Она всегда при мне, как оружие при стражнике. Давай, я подправлю тебе ресницы, — миролюбиво предложила Николь.

— Давай, — согласилась Мария, усаживаясь в кресло у окна. — Так тебе хорошо видно?

— Нормально. — Николь принялась священнодействовать, и больше они не возвращались

кщекотливой теме.

АкогдаНикольиМариявышлинапалубуяхты, Михаила там уже не было. Отец и сын возились внизу, в машинном отделении. Мария торопливо проскочила мимо люка в машинное отделение, а Николь приостановилась там и крикнула:

— Всего хорошего, господа!

— До свидания! — хором ответили отец и сын. — Сви-да-ния! — как в бочке отозвалось эхо.

Водитель в красной феске привез холсты на подрамниках, краски, этюдники, кисти, — все, как велела ему Николь. Они сели в машину и поехали

кразвалинам Карфагена. Там же оказался и мсье Пиккар со своими подручными Али и Махмудом.

Мария обрадовалась мсье Пиккару, как будто он мог защитить ее от неминуемого. Пока они ехали к давно знакомым развалинам Карфагена, перед глазами Марии то и дело мелькал облик юного сына инженера-механика в голубой истонченной от многих стирок рубашке, и ее уже стало злить это навязчивое мелькание, и она ухватилась за Пиккара с облегчением и приветствовала его с преувеличенным восторгом, фальшь которого отметила про себя только одна Николь.

— О, мсье Пиккар, как я рада вас видеть! Мы

200