Проблемы региональной литературы. «Кёнигсбергский текст» как предмет художественного опыта. Учебное пособие

Пророк vs. Никто

цель которой видел в «искусстве жизни», то есть в заботе о том, как следует жить. В отличие от «просвещенных» людей своего времени — софистов, отрицавших абсолютные ценности и видевших цель жизни в выгодах и удобствах, Сократ искал путь к единственно возможной, подлинной реальности. Мучительно отыскивая истинное знание, он постоянно опровергал софистов, полагавших, что всякое понимание, на которое мог претендовать человек, лишь вероятность, а не абсолютная истина. По жестокой иронии судьбы в пору политической нестабильности Афин сам Сократ был обвинен в софизме и развращении молодежи. Его приговорили к смертной казни.

Ученики и друзья, находившиеся рядом с Сократом в последние часы его жизни, были потрясены поведением философа, поскольку он излучал столь уверенную и светлую духовную реальность, что даже смерть оказалась не способной затмить ее фундаментальную и всеобъемлющую сущность. Сократ будто соприкоснулся с мировым порядком, полагая, что путь к истинному знанию лежит через «окунание» в глубины самопознания, что подтверждает дельфийский девиз «Познай самого себя». Истинное самопознание начинается, по Сократу, с осознания своего невежества, которое означает, однако, не конец, а в большей мере начало философского поиска, поскольку только благодаря такому осознанию открывается возможность преодолеть те представления (нередко общепринятые), которые лишь затемняют истинную природу человека. Сократ нередко демонстрировал невежество как собственное, так и других людей, но делал это с целью привести человеческий рассудок не к отчаянию, а к должному смирению, что полностью соответствует одной из важнейших герменевтических установок Гамана.

Совершенно очевидно, что Гаман идентифицирует себя с исходными принципами сократовской философии: под маской Сократа, «мудрейшего из греков», отвергнутого и казненного «просвещенным» временем афинской истории, Гаман выступает против основополагающих принципов своего времени.

О замысле книги Гаман сообщает в иронично-грубоватой приписке к заглавию на титульном листе — «Для “Никто” и

41

И. Г. Гаман

для Двоих». Это анонимное «Никто» — публика, обществен- но-расхожее мнение, утилитарно-массовое сознание в объятиях «здравого смысла». Ей поклоняются те «Двое», которых легко идентифицировать, зная событийно-психологический контекст возникновения «Достопримечательных мыслей Сократа», — Беренс и Кант. Гаман оценивает свое сочинение как лекарство для пораженных модным вирусом массового сознания «Двоих». Он хочет излечить их от болезни Просвещением и обратить к Евангелию. Однако для достижения цели Гаман не выбирает язык религиозного мессианства; он обращается к так называемому «мимическому» стилю, завуалированному, пронизанному неисчислимыми смысловыми ассоциациями, намеками, «семантическими играми», насквозь ироническому. Религиозный пророк надевает маску шута, но, подобно всем шутам-философам, Гаман пребывает на рискованной границе между смехом и плачем, между комизмом и драматизмом. Его ирония имеет горьковатый привкус, который ясно ощущается на титульном листе «Достопримечательных мыслей Сократа» — он выглядит таким образом:

Достопримечательные мысли Сократа, составленные для скучного времяпрепровождения Публики любителем скучного времяпрепровождения

с двойным посвящением для «Никто» и для «Двоих»32.

На титуле есть также выполненный на латыни эпиграф — цитата из сатирического произведения римского поэта Авла Персия Флакка, которого Гаман высоко ценил: «О заботы людей! О сколько на свете пустого! “Кто станет это читать?” Вот это? Никто! “Ты уверен?” Двое иль вовсе никто»33.

32Здесь и далее цитируется перевод автора по изданию: Hamann J. G.

Sämtliche Werke. Historishe-kritishe Ausgabe von J. Nadler: in 6 Bd. Wien, 1949—1957.

33Персий. СатирыI. 1—3 // Римская сатира. М., 1989. С. 98.

42

Пророк vs. Никто

Горькая ирония создается типологической энергетикой не- определенно-личного «никто», у которого в культурном дискурсе имеется обширная аналогическая горизонталь. Когда ослепленный и обманутый Одиссеем циклоп взывает о помощи к соседям-циклопам, то на их вопрос о том, кто ему причинил зло, Полифем отвечает: «Никто». В культурной традиции «Никто» (Nemo) обладает сильнейшей мифогенной энергией, соотносясь, с одной стороны, с неизвестным незнакомцем, решительно и активно вторгающимся в жизнь, а с другой стороны, с обезличенной массой, лишенной индивидуальной определенности.

Гаман в своем историко-типологическом мышлении тонко чувствовал и умело использовал ассоциативную семантику слов, обусловленную вертикальными и горизонтальными структурами культурного контекста. Его обращение к «Никто» отражает известную дихотомию «пророк — безликая масса (публика)». Гаман не питает иллюзий: «Никто», безусловно, в своей глухоте и вряд ли услышит пророка. Примечательно и упоминание на титуле скуки — одного из главных атрибутов «Никто», «Публики». В экзистенциальном смысле «скука» как психоэмоциональное состояние человека отражает чувство смысловой опустошенности, переживание пустоты мира — состояние, которое обусловлено бездуховностью, сухой утилитарностью разволшебствленного бытия, лишенного тайн и высокой метафизики.

Отношение Гамана к «Публике» конкретизируется в первой части сочинения, которая представляет собой посвящениеобращение под заголовком: «К Публике, или К “Известному Никто”» и снабжено эпиграфом-цитатой из сатирической пьесы Еврипида «Циклоп»: «Никто, где — он?» (крик ослепленного Полифема, ищущего Одиссея). Семантическое уравнение «Публика = Никто» предвосхищает последующий текст первого посвящения, в котором отражено отношение Гамана к расхожим ценностям общественного мнения. Он стремится предостеречь «Двоих» от обожествления этой аксиоматической, но неопределенно-личной величины «Публика», в конечном счете представляющей безжизненную силу, не способную

43

И. Г. Гаман

ни мыслить, ни чувствовать. «Публика» воплощает для Гамана анонимную тиранию духа времени, безличного идола, требующего жертвоприношений. От общей участи быть поглощенными в пасти анонимного чудовища он хочет спасти «Двоих» — двух идолопоклонников, которых не называет по имени, но характеризует по сути. Эти «Двое» воплощают для него жертв самоочевидной и самодостаточной рациональности Просвещения. Эти «Двое» — Беренс и Кант. Именно им адресовано сочинение Гамана, высокое в своем замысле и дерзкое в своей грубоватой ироничности. Оно — «слабительное» для отравленных публичным ядом «Двоих», которым Гаман предлагает очиститься посредством своего лекарства. Его действие он иллюстрирует грубым историческим анекдотом о последних минутах римского императора Веспасиана, страдавшего болезнью кишечника и скончавшегося на стульчаке клозета. Умный и циничный Веспасиан, знавший, что римские цезари по законам императорского Рима после смерти публично объявляются богами, сидя на унитазе, почувствовал стремительное приближение смерти и уже в агонии успел воскликнуть: «Насколько я понимаю, я становлюсь богом!»

Второе посвящение, обращенное к «Двоим», выполнено в тоне более мягкой иронии. Гаман призывает их к пониманию, говоря о том, как истинное понимание трудно, поскольку истина не самоочевидна, и там, где обычный глаз видит плесень, глаз Левенгука обнаружил лес, наполненный жизнью. Гаман настойчиво обращается именно к этим «Двоим», проявляя в своем сочинении ту особенность, которая свойственна большинству его последующих произведений. Он пишет не для «Публики», хотя она тоже имеется в виду, но в первую очередь для совершенно конкретных адресатов, в результате чего его сочинения пронизаны почти лирической, пронзительной тональностью. Конкретная интимность положения вещей достигает, однако, той высоты накала, который отражает общие партитуры исторической драматики времени. В микрокосме интимного контекста отражен макрокосм общего положения дел, но царица в текстах Гамана — всегда конкретная ситуация. В этой особенности заключается одна из трудностей их

44

Пророк vs. Никто

прочтения, поскольку необходимо включиться во все сопутствующие, фоновые контексты, связанные не только со временем Гамана, но и с его личной судьбой.

3. Стиль

Для понимания стиля Гамана важно иметь в виду, что он сознательно и последовательно ориентирует свои мысли на структуру библейского Откровения. Христологическая типология в соединении с диалектикой «буквы» и «духа», «совлеченности» и «облеченности» образуют стилистическую и герменевтическую раму всех его сочинений. Одновременно Гаман встраивает в эту «раму» «сократовский метод», или «непрямое сообщение». «Сократовский метод» он использует в качестве риторического усилителя христологического метода. В «Достопримечательных мыслях Сократа» Гаман так характеризует собственный стиль: «Я решил писать о Сократе на сократовский лад. Душой его рассуждений была аналогия, а в их плоть он добавлял изрядную дозу иронии. Может показаться, что мне в моих писаниях свойственны как смутная неопределенность, так и ясная уверенность. Но их следует рассматривать прежде всего как своего рода эстетическое подражание Сократу».

Уже в самом названии книги Гаман подчеркивает сократовскую методику своей мыслительной и литературной системы. Подобно тому, как Сократ оперировал аналогическими сравнениями, автор очевидным образом проводит определенные аналогии между самым мудрым аттическим философом и Христом. Более того, он подвергает аналогическому выравниванию Сократа и себя, поскольку совершенно явным образом выстраивает аналогичную Сократу ситуацию: «повитухи» истины, содействие ее рождению у «Двоих» посредством узнавания через аналогию и иронию.

Ирония была главным методом «майевтического», или «повивального», искусства Сократа, который не поучал слуша-

45

И. Г. Гаман

теля, а посредством умело поставленных вопросов подводил его к осознанию собственных заблуждений. Следуя за ним, Гаман, подобно античному миму, надевает на себя маску Сократа и делает иронию и аналогию главными орудиями «мимического» стиля.

Именно на аналогической основе Гаман пытается содействовать «Двоим» в понимании своего сочинения: в мягко-иро- ничном тоне он предлагает им обойтись с ним, как Сократ с сочинениями Гераклита: Сократ мог лишь отчасти понимать темный язык Гераклита с его эзотерической образностью и оккультной ассоциативностью. Но то, что он понимал, нравилось ему, и поэтому он принимал и то, что было не совсем понятно. «Двоим» (и «Публике») Гаман ставит в пример Сократа, который не был «обыкновенным критиком» с уже состоявшимся знанием и способностью окончательных суждений. Доступные пониманию места в сочинениях Гераклита тот рассматривал как «маленькие острова» в океане текста, между которыми на первый взгляд не было никакой логической связи. Читатель должен научиться «плыть», чтобы преодолеть водные преграды, разделяющие эти острова, ориентируясь в своем плавании не только на показания компаса рассудка, но и следуя звездным картам своих чувств. Гаман всегда рассчитывает на эмоциональное участие читателя при чтении своих текстов, поэтому, приглашая Беренса и Канта броситься в темную воду своего сочинения, он еще раз напоминает им о главной силе, необходимой для подобного плавания — о чувстве, в данном случае о чувстве дружбы.

В «Достопримечательных мыслях Сократа» проявляются начала еще одной особенности стиля Гамана, связанной с тем, что его тексты в значительной мере состоят из «лоскутков», «чужих понятий», цитат или фрагментов цитат, которые вырываются им из различных контекстов и «вклеиваются», «вшиваются» в живую ткань собственных рассуждений. Подобная особенность стиля Гамана названа исследователями «техника cento»: латинское cento («сотканный из лоскутков ковер») употребляется в стилистике в отношении стихотворений, включающих строфы разных поэтических текстов.

46

Стиль

Выбор писателем центонов обусловил, с одной стороны, сложность понимания его произведений, которые представляют собой головоломный коллаж, ребус, «монтаж» цитат. Но, с другой стороны, центоны гармонично отражают главную суть гамановской антропологии — зависимость. Подобно тому, как все фрагменты, цитаты, аллюзии «коллажа» его сочинений приобретают проясняющую цельность в силовом поле христологической герменевтики, каждый человек находится, согласно Гаману, в силовом поле зависимости от Бога, попытка выхода из которого ведет к отчуждению от собственного бытия, от подлинного «быть». В письме к Ф. Г. Якоби от 1 де-

кабря 1784 г. Гаман пишет: «To be, or not to be? That is the question. — “Быть”, конечно, является “первым” и “всем” каждой вещи. Но το Ον (греч. “быть”. — В. Г.) древней метафизики превратилось, к сожалению, в идеал чистого разума, чье “быть или не быть” не может быть им обнаружено. Первоначальное “быть” — истина, сообщенное — благодать. “Не быть” — это нехватка или “кажение” первого и последнего, через разнообразное Ничто которого теряются из вида единство и центральная точка». Центоны Гамана — это стилистически обнаруживаемое стремление «быть», а также стремление побудить к этому адресатов. Но это «быть», подчеркнутое в стилистике центона, означает признание своей зависимости. Вот почему Гаман и свое противодействие Просвещению фактически свел к вопросу о зависимости, который во всей остроте встал перед его глазами в контексте статьи Канта «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?» Девиз Канта, что Просвещение означает «решимость и мужество» человека «пользоваться своим собственным рассудком» «без руководства со стороны кого-либо другого»34, Гаман сводит к вопросу о том, кто же этот «другой», которого имеет в виду Кант и кто же будет новый «другой», под опекунство которого, по мнению Га-

34 Кант И. Ответ на вопрос: что такое Просвещение? // Кант И. Сочинения на немецком и русском языках: в 4 т. М., 1994. Т. 1. С. 127.

47

И. Г. Гаман

мана, неизбежно подставит самого себя освободившийся от первого «другого» разум? «Центо-техника» — это выражение подчеркнутой зависимости, открытой писателем в опыте «лондонского переживания», зависимости от Бога, от Его Слова, поэтому в центонах Гамана преобладают цитаты из Библии, «буквой» и «духом» которой он владел превосходно. «Истинный гений знает свою зависимость», — пишет Гаман позже в контексте полемики о природе гения в другом своем сочине-

нии «Aesthetica in nuce».

4. Сокрытость истины в «образе»

Весь драматизм, связанный с непониманием гамановского «авторства» и стиля, проявился уже вскоре после опубликования «Достопримечательных мыслей Сократа», которые были подвергнуты острой критике в рецензии К. Цигра, назвавшего это сочинение из-за невнятности и «криптичности» образного языка автора «противоестественным уродцем душевнобольного». В книге «Облака» Гаман пытается объяснить, что его «мимический» стиль не следствие душевной болезни, но сократовский прием, который применял «мудрейший из греков», чтобы «выманить своих сограждан из лабиринтов ученой софистики к истине, пребывающей в сокрытом, к утаенной мудрости». Гаман указывает на необходимость смиренного сознания собственного незнания, которое он хочет пробудить в читателе, указывая на загадочный ответ Аполлона Хэрефонту о наимудрейшем из живущих людей35, по мнению Гамана, являющийся хорошим примером «такта и внимания искусного учителя в сочетании с откровением самораскрытия,

35 См. Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1979. С. 115: «За такие и иные подобные слова и поступки удостоился он похвалы от Пифии, которая на вопрос Хэрефонта ответила знаменитым свидетельством: Сократ превыше всех своею мудростью».

48

Сокрытость истины в «образе»

с каким Аполлон вел своих почитателей к пониманию своих тайн».

Критики Сократа тоже «были недовольны его манерой все время на что-то намекать в своих суждениях и с укоризной оценивали иносказания его устного творчества то как слишком темные и надуманные, то как примитивные россказни простолюдина. Алкивиад, однако, сравнивал притчи Сократа со священными статуэтками богов и богинь, которые по тогдашней моде носили в маленькой коробочке, украшенной снаружи фигурой козлоногого Сатира». Эту же мысль о сокрытости истины в образности человеческих знаков, которой не следует стыдиться, Гаман подчеркивает приводимой в «Облаках» цитатой из Гераклита: «Некоторые писатели текущей эпохи не должны стыдиться в текучке своего времени подражать, насколько им доступно, несвязному бормотанью поэтического языка, принятого при дворе бога в Дельфах, что отражено в известном изречении: θτε λεγει θτε κρυπτει, αλλα σημαινει (Государь, чей оракул находится в Дельфах, не гово-

рит и не скрывает, но знаками указывает. — В. Г.)». Бог дель-

фийской Пифии в качестве «глиняного сосуда» сокровища своей истины выбирает не λεγει («говорить») и не κρυπτει («скрывать»), а σημαινει («указывать»). Гаман подчеркивает провокативность «образа», образного языка, понимание которого требует «подходящего ключа», найденного им у «учителя язычников» апостола Павла: «Кто думает, что он знает чтонибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать. Но кто любит Бога, того Бог признает и тому дано знание от Него» (1 Кор.). Сократовский метод усиливает христологический теоцентризм гамановского текста и создает в конце его пророческую типологию «истинный человек — Сократ — Христос»: «Истинно ли, что Бог Сам для того стал Человеком и для того явился в мир, чтобы свидетельствовать истину? Если так, то не нужно большого знания, чтобы понять: Он в отличие от Сократа не так легко простится с земным миром — Ему уготована смерть более позорная и более лютая…»

49

И. Г. Гаман

5. «Даймон» Сократа

Главная тема «Достопримечательных мыслей Сократа» — сократовское «незнание», которое предстает как тип незнания веры. Сократ знал, что он ничего не знает, и знал о своей зависимости от инспирации своего «даймона». Его состояние и сознание незнания были не выражением «доктрины незнания» и скепсисом, а его экзистенциальным опытом, его ощущением, его «чувством»: «Незнание Сократа было чувством. Между чувством, однако, и теоремой наличествует большее различие, чем между живым львом и его анатомическим скелетом». Это очень важное место сочинения, в котором Гаман недвусмысленно указывает на важнейшие условия опыта веры и пытается объяснить и странные каталепсии Сократа, и его доверие к живущему в чувстве «даймону»: речь идет об особой волевой психологической установке, о своеобразной психологии «духовных врат», в конечном итоге о трансформации восприятия человека, что открывает возможность живого диалога веры: «Что заменяет Гомеру незнание правил искусств, выдуманных после него Аристотелем? Что заменяет Шекспиру незнание и неследование критическим требованиям этих правил? Единодушный ответ гласит — “внутренний гений”. Так и Сократ чувствовал себя неплохо ничего не знающим: у него был “гений”, на науку которого он мог положиться, которого он любил и боялся как своего бога, мир с которым был ему важнее всякого ума египтян и греков, голосу которого он верил и посредством духа которого забеременел пустой ум Сократа, подобно тому, как дуновением ветра способна зачать девственница».

Важно, что в христоцентрической перспективе сочинения Гамана «даймон» предстает как внутренняя способность человеческого чувства в его богоцентрической открытости. Это «место встречи» в синергийном взаимодействии устремленного к Богу чувства человека и нисходящего к нему Бога.

50