Проблемы региональной литературы. «Кёнигсбергский текст» как предмет художественного опыта. Учебное пособие

РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. ИММАНУИЛА КАНТА

В. Х. Гильманов

ПРОБЛЕМЫ РЕГИОНАЛЬНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ: «кёнигсбергский текст»

как предмет художественного опыта

Рекомендовано Редакционно-издательским советом Российского государственного университета им. И. Канта в качестве учебного пособия

Издательство Российского государственного университета им. Иммануила Канта

2010

1

Введение

ВВЕДЕНИЕ

Главная цель предлагаемого пособия — приобщение учащихся к особому художественному дискурсу, сложившемуся в истории европейской литературы и имеющему отношение к феномену региона Кёнигсберг-Калининград. Художественный дискурс, представленный в пособии именами С. Даха, И. Г. Гамана, Э. Т. А. Гофмана и И. Бобровского, отражает прежде всего драматичную коллизию Кёнигсберга как «текста жизни и смерти», который во все времена был отмечен идейным напряжением особой интенсивности. Это напряжение предельной пограничности, будь то граница между Богом и человеком, богоцентризмом и автономным субъектоцентризмом, граница между традицией и модерном... Пограничность, достигавшая нередко идейного накала «последней границы», характерна для всей литературно-художественной семиосферы Кёнигсберга, узнаваемого как «менетекел»1 человеческой истории, что прямо или косвенно нашло отражение в творчестве представленных в пособии авторов. Кёнигсберг, субстанциально сгинувший в трагических перипетиях истории, поистине уникален в своей знаковой эмблематике: она отражает перманентный катастрофизм человеческой истории, в которой все яснее просматриваются признаки трагической неспособности человека разрешить основополагающие экзистенциальные вопросы.

1 Пророк Даниил раскрывает вавилонскому царю Валтасару накануне его гибели значение таинственной надписи «менетекел», явившейся ему во время пира: «мене» — исчислил Бог царство твое и положил конец ему, «текел» — ты взвешен на весах и найден очень легким (см. Дан. 5, 26).

3

Введение

Пособие помимо ознакомления с творчеством выдающихся представителей литературы региона предлагает учащимся проникнуть в специфику литературно-художественного отражения особого места — Кёнигсберга, поскольку в системе разных форм общественного сознания именно литература уже издавна претендует на особый статус истинности в отражении мира и истории. Проблема «тайны поэзии» с ее эпистемологической претензией2 представляется чрезвычайно актуальной именно сегодня, в то время, которое давно уже маркировано болезненной приставкой post («после»). Это «пост-время» — амбивалентное время какой-то наступившей парадигмальной оконеченности и одновременно «пост-нового» начала, время мощных деконструкций в стремлении понять истинные начала и цели человека, истории, мира… Вот почему литературно-ху- дожественный опыт истины представляется столь актуальным в сегодняшнем мире, ищущем путь в будущее. Такой опыт с его типологией добра и зла примечательным образом концентрирован в «островном топосе» сегодняшнего Калининграда, возникшего на руинах Кёнигсберга, поверженного Красной армией весной 1945 г.

Вольно или невольно большинство политиков, историков да и простых людей понимают, что регион Калининград занимает особое место в сценариях будущего, особенно в «сценарии Надежды», поскольку является своеобразным перекрестком, на котором пересекаются дороги многих стран, ведущие в будущее. Но это не только геополитический или «технологический» перекресток между Россией и ЕС, а в большей мере духовно-нравственный перекресток, своеобразная духовно-по-

2 См., например, мнение известного философа Гадамера: «В опыте искусства мы имеем дело с истинами, решительно возвышающимися над сферой методического познания, то же самое можно утверждать и относительно наук о духе в целом, наук, в которых наше историческое предание во всех его формах, хотя и становится предметом исследования, однако вместе с тем само обретает голос в своей истине» (Гадамер Х.-Г. Истина и метод: основы философской герменевтики. М., 1988. С. 40) (курсив наш. — В. Г.).

4

Введение

литическая сверхзадача, для решения которой безусловную ценность имеет опыт творчества тех авторов из художественного дискурса региона, которые представлены в пособии.

Пособие рассчитано на сложную многоцелевую работу, поскольку основано на синкретичной методологии, объединяющей многие идеи современных гуманитарных наук, то есть не только литературоведения, но и философии, герменевтики, культурологии. Это обусловливает герменевтическую трудность при его освоении, в частности в области терминосферы. Для облегчения работы автор посчитал необходимым снабдить текст комментариями наиболее трудных терминов, освоение которых имеет для учащихся безусловную образовательную ценность. В конце тематических блоков предлагаются вопросы и практические задания, позволяющие углубить, закрепить и актуализировать полученную информацию.

5

Кёнигсберг как текст жизни и смерти

I.КЁНИГСБЕРГ КАК ТЕКСТ ЖИЗНИ И СМЕРТИ

Всемиотике искусства понятие «текст» — если даже несколько упрощенно — вполне сводимо к диалектике «опредмечивания» / «распредмечивания» в феноменологии Гегеля: текст есть «опредмеченность» определенной идеи, объективация идеальной незримости в зримом, образ понятой или непонятой истины, которая в своем отражении оказывается во власти решающей для этого отражения силы, «медиума», а именно — во власти человека, исторических субъектов, соучастников текстового означивания, во власти их способности чувствовать, понимать, делать. Эта способность — главный устроитель смысловой и стилевой архитектуры текстов, будь те художественным творением, научной теорией или целой культурой с ее многочисленными предтекстами, интертекстами, посттекстами и т. д.

Текст возникает, как только человек начинает отвечать бытию на его вопрос, означивая свои ответы в самых разнообразных формах деятельности, от научно-технократиче- ской до художественной. История мира — история текстов, большинство из которых свидетельствуют о перманентном катастрофизме диалога между истиной и человеком, поскольку смерть как-то незаметно проникает во все тексты мира, стремясь превратить их в «иконические знаки» всепроникаю-

щей оконеченности, в неисчислимые «черные квадраты» К. Малевича, за плотным мраком которых почти не угадывается возможность Воскресения. Среди них «кёнигсбергский текст», представляющий собой «компактную модель» общемирового сценария — Днем творения зимой 1255 г. и Судным днем весной 1945 г. У него много авторов, зримых и незри-

6

Кёнигсберг как текст жизни и смерти

мых, добрых и злых гениев; множество «субтекстов», внешних и внутренних, написанных в разные времена и на разных языках. Но главное в том, что он еще не закрыт: у него появилось новое «авторство» — Калининград, приходящееся на парадоксальные, итоговые времена, когда все глобальные проблемы человечества обострены. Сегодня, как никогда в истории, ощутим чудовищный парадокс постмодернистского развития с его ужасающим дисбалансом между технократической динамикой и нравственным сознанием, между «чистым разумом» и совестью, между Культурой и Цивилизацией, которая становится все более враждебной культурной идее, включая идею человека.

Именно в эсхатологическом дискурсе столь значима семиотика и герменевтика Кёнигсберга-Калининграда, который предстает как особый «знак» мировой истории — религиознодуховный, историко-философский, художественный, и в связи с этим уже давно следует поразмышлять о различных знаковых номинациях культурно-цивилизационного феномена: «Кё- нигсберг-миф», «Кёнигсберг-символ», «Кёнигсберг-эмблема», «кёнигсбергский текст», или дискурс, обладающий особой пророческой уникальностью, узнаваемой отчасти в судьбе взорванного Королевского замка. Текст имеет особую эсхатологическую специфику: он клеймен навязчивой апокалиптической оконеченностью и стал безусловным символом репетиции или уже начавшейся реальности апокалипсиса, хотя узнавание этой символики требует особого герменевтического напряжения ума и сердца. Однако в семиотическом плане внятной представляется трагическая символика старого Кёнигсберга, сгинувшего в передрягах истории и демонстрирующего всей судьбой почти завораживающую танатологическую эстетику и практику всей мировой, и прежде всего военно-полити- ческой, драматургии.

«Кёнигсбергский текст» со своим апокалиптическим фоном помещает сегодняшнего «автора» в эпицентр антропологического катаклизма, заставляя его принять на себя бремя всех проблем в наши «итоговые» времена, все коренные и

7

Кёнигсберг как текст жизни и смерти

тяжкие вопросы истории человеческого духа. Кёнигсберг-Ка- лининград типологически связан с духовной проблематикой кризисного и «вершинного» XXI в., ставя человека перед рядом принципиальных вопросов и перед необходимостью не допустить окончательную утрату бытийно-исторического Времени, без которого человек грозит превратиться в «сироту земного шара» (А. Платонов) или даже подтвердить диагноз Ф. Фукуямы не только о «конце истории», но и о «конце человека». Одним из важнейших условий для «хроносотеров», то есть для «спасителей Времени», оказывается решение герменевтической проблемы — проблемы истинной герменевтики Истории и ее преображающего воздействия на потомков — с тем, чтобы «обуздать» Историю как анонимный процесс «расчеловечения человека» (Э. Фромм).

Начало «кёнигсбергского текста» помечено Танатосом: в конце 1254 — начале 1255 г. прошел пятый крестовый поход Тевтонского ордена в Самбию, в одну из самых богатых и могущественных земель языческих пруссов. Согласно орденской хронике Петра из Дусбурга орден собрал в Эльбинге (г. Эльблонг) в декабре 1254 г. сильное войско в 60 тысяч человек, которое возглавил богемский король Оттокар II Пшемысл. Именно в его честь, как утверждает хронист, был назван замок крестоносцев Кёнигсберг («Королевская гора»), заложенный на месте захваченного прусского вального укрепления Твангсте. Война против пруссов была затяжной и кровавой. Большинство из них не приняли христианской проповеди, но Священный дуб, под кроной которого обитали боги — Перкунас, Потримпас и Пиколас, не смог устоять под ударами острой секиры тевтонского священника, епископа Ансельма, срубившего главную святыню исконных жителей и ознаменовавшего начало Орденского государства в завоеванной Восточной Пруссии. Уже в этой легенде, память о которой сохранялась в немецком названии сегодняшнего г. Мамоново — Хайлигенбайль, «Священная секира», отражена тайна подчеркнутой пограничности региона.

Тайна отмечена особым танатологическим драматизмом, свойственным всякой пограничной ситуации: границы между

8

Кёнигсберг как текст жизни и смерти

Западом и Востоком, или между христианством и язычеством, или между чувством и разумом, или главной границы — между Богом и человеком. Именно в этом в силовом поле складывается драма западнохристианского рыцарства с дефицитом любви к ближнему, а позже драма аутоцентрического гуманизма Реформации во времена герцога Альбрехта. Эсхатологическое напряжение пограничности как последней границы между жизнью и смертью нашло свое отражение в поэзии Симона Даха и его друзей из знаменитого кёнигсбергского поэтического кружка «Ревнители бренности» в XVII в. Драматической коллизией отмечена антиномичность кёнигсбергского Просвещения, в котором сложились два ярких, но абсолютно противоположных полюса — И. Кант с априористикой автономного «критического разума» и И. Г. Гаман с идеей радикального Просвещения богоцентрического разума в свете Божественного Откровения. Однако уже победившая философия Канта проникнута затаенной трагедией, поскольку изменила мир в сторону «чистого разума», но так и не сумела подвигнуть его к «практическому разуму», основанному на «моральном законе». Пограничность нашла отражение в жизни и творчестве ярчайшей фигуры европейского романтизма Э. Т. А. Гофмана, родившегося в 1776 г. в доме № 25 по Французской улице в Кёнигсберге, но умершего в Берлине в 1822 г., так и не разрешив мучительной проблемы романтического и экзистенциального двоемирия. В творчестве Гофман тематизирует проблему «онтологической кражи», то есть грандиозной подмены истинного бытия на ложное, что парадигмальным образом отражено в новелле «Песочный человек». Будто предчувствуя жесточайший кризис человечности в ХХ в., уже в раннем творчестве заходится от боли еще одно «дитя» Кёнигсберга, художница Кете Кольвиц, переживая и отражая в своих работах болевой шок от мира, готовившегося к кровавой вакханалии национал-социалистического сатанизма. Именно национал-социализм приговорил Кёнигсберг войти в традицию известных топосов смерти, что сумел отразить Иоганесс Бобровский в своей новелле «Пророк».

9

Кёнигсберг как текст жизни и смерти

Танатосом помечена последняя страница «кёнигсбергского текста»: деструктивная логика ХХ в., в основе которого лежали все мыслимые формы отчуждения и усиливающееся военное противостояние стран, охваченных безумием бесчеловечных и саморазрушительных идеологий, превратила Кёнигсберг в трагический символ военно-политических грехов противостоящих держав. Отсюда в 1941 г. обрушились на Советский Союз ударные части фашистского вермахта; сюда же вернулась потом война, обрушив на город ураган возмездия. Злу воздавалось злом, другого выхода не было: Кёнигсберг захлебнулся в огненном водовороте английских бомбежек и апокалиптического штурма Красной армии, его жители пережили (большей частью не пережили) мучительную агонию умирающего города, затем изгнание.

С 1945 г. началась новая страница истории этого города, в котором, однако, как бы соединились два: изгнанник Кёнигсберг и пришелец Калининград, город-реальность и городпризрак в современном Калининграде, все время ищущие диалога друг с другом, чтобы «не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, ине обрушилось колесо над колодезем» (Еккл. 12, 6).

Диалогичность, характерная для пограничной ситуации, в которой предельно обострена герменевтическая полярность «мой — чужой», «я — другой», имеет весьма примечательный «русско-кёнигсбергский предтекст», начатый в XVIII в. А.Т. Болотовым и Н. М. Карамзиным3. Это сложный и драматичный диалог, в котором прямо или косвенно отражены противоречия тайны «кёнигсбергского текста», крапленого Смертью и всечеловеческим предчувствием нового Воскресения. Н. М. Карамзин 19 июня 1789 г. после трехчасовой беседы с Кантом отправился в Кафедральный собор, где «мечтал около часа, прислонясь к столбу». Великий русский писатель и историк,

3 См.: Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. М., 1982; Болотов А. Т. В Кёнигсберге: из записок А. Т. Болотова, написанных самим им для своих потомков. Калининград, 1990.

10