Поэтика рассказа языковые средства актуализации смысла. Учебное пособие

Г л а в а 4 . Р е п л и к а . Р е м а р к а . Д и а л о г

подам на вас в суд, и вы будете сидеть год за истязание ребенка», – помогало плохо. Павловна грозилась, что подаст «заявку» в

правление, чтоб меня выселили. «Ежели кому не нравится, пусть идет туда, где образованные» (Булгаков. Самогонное озеро).

Определить фрагменты повествования неизвестно какими делами, своих Шурок, Я, Павловна, если <…> и др. можно только как псевдоцитацию. Оформление чужой речи при помощи кавычек четко указывает на субъекта высказывания, причем выделяются наиболее характерные фразы для создания речевого контраста «цитат» на фоне опосредованной речи повествователя. Контрастируют «нормативные» угрозы персонажа-повествователя и «штампы» Павловны. В приведенном реферативном эпизоде псевдоцитаты также способствуют стяжению в пределах эпизода различных во временном отношении ситуаций. Кроме того, приведенный фрагмент обладает свойствами несобственнопрямой речи.

Отметим еще один случай употребления «чужой речи», который мы относим к рассмотренным иллюстративным репликам в силу их формального расположения и выполняемых функций. В рассказе Е. Замятина «Мамай» в эпизоде запрятывания денег под паркет одним из персонажей использована реплика:

Кинжальчиком для разрезывания книг искусно поднят квадратик. Краденые четыре тысячи («Нет, уж пожалуйста – пожалуйста, молчи!») завернуты в вощеную от бисквитов

бумагу… – четыре тысячи погребены под квадратиком.

В предшествующих эпизодах персонаж пытается убедить жену, что деньги эти не краденые, а откладывались на книги. Жена же не верит библиофильским намерениям: – Ну что мне

за наказание с тобой. Ну куда ты теперь денешь эти твои

краденые – нет уж, молчи, пожалуйста – краденые, да <…>.

В рассматриваемом эпизоде иллюстративная реплика означает то, что, несмотря на соучастие в запрятывании, жена не была убеждена персонажем в том, что деньги не краденые. Употребленная в реферативном эпизоде реплика оживляет представление о действиях, не выраженных в эпизоде: очередная попытка Мамая при назывании денег крадеными убедить жену в

71

Г л а в а 4 . Р е п л и к а . Р е м а р к а . Д и а л о г

обратном (характерный случай имплицирования фактуальной информации). В предложении реплика выполняет функцию определения со сложной семантикой, которая актуализируется с учетом предыдущего контекста.

При реализации иллюстративной функции реплики максимально ослабляется её фабульная функция, в результате чего происходит качественное сближение такой реплики с цитатой.

В зависимости от объема реплика может восприниматься в тексте по-разному. Чем меньше реплика (как элемент текста), то есть, чем меньше в ней семантически важных, эмоционально выразительных элементов, тем более она зависима от контекста: от соседних реплик и/или повествования (ремарки). Такая реплика не может быть употреблена и понята без знания имплицитной информации, которая в ней предполагается контекстом. Реплика, для понимания содержания которой в меньшей степени необходим контекст, содержит в себе достаточное количество информативно важных элементов (в семантическом, эмоциональном, экспрессивном планах). То есть увеличение реплики в плане информативно значимых единиц приводит к превращению её в монолог – более автосемантичное речевое образование, выражающее свой смысл, который в общем контексте рассказа, конечно, будет иным.

Ремарка – ближайший контекст реплики. Ремарка, в частности, глаголы ввода прямой речи достаточно часто были предметом исследования [Фонякова, 1969; Болотнова, 1983; Буров, 1987 и др.]. Традиционно ремарка включает в себя глаголы ввода прямой речи и может стоять в препозиции, в постпозиции и позиции внутри реплики.

Ремарка может иметь драматургизированный вид.

Например: Поют дверные петли. – Иди садись на диван. (от двери) – А как я по паркету пойду… (Булгаков. Псалом). В

ремарке могут отсутствовать глаголы, обозначающие речь: Она

кормила земного человечка созданным ею супом: – Ну, скорей же,

Петенька, суп <…> (Замятин. Мамай). Глагол (при его наличии) является семантическим центром ремарки, вводящей прямую речь персонажа, глагол. Обычно такими глаголами являются глаголы говорения (verbum dicendi): «сказать», «спросить»,

72

Г л а в а 4 . Р е п л и к а . Р е м а р к а . Д и а л о г

«ответить», «молвить» и под. Речевводную функцию могут выполнять также глаголы звукового выражения: «захрипеть», обозначения чувства: «возмутиться», конкретного физического действия: «вздохнуть» [Фонякова, 1969]. Также в ремарках используются глаголы, не обозначающие речевое действие, но обязательно его подразумевающие. Такие глаголы, находясь в пределах ремарки, всегда содержат сему говорения: «предложил», «пообещал», «посоветовал», «разрешил», «согласился».

Значительно реже в ремарках позицию глаголов говорения занимают глаголы действия, которые не предполагают наличие семы говорения, а обозначают действие, сопутствующее произношению реплики: – Скажите, свидетельница, – рыбий ряд

синих выпадающих его зубов затрещал, – вам известно было о решении мужа назвать сына Карлом? (Бабель. Карл-Янкель).

Такая ремарка выполняет функцию продвижения фабулы. Отсутствие в ремарках глаголов горения и, шире, глаголов,

предполагающих значение речевого действия, позволяет избежать стандартных конструкций с вторичной предикацией, преодолеть избыточность речевводных глаголов. Употребление глаголов неречевого действия в позиции ввода прямой речи увеличивает информативную емкость ремарки также и в силу своей непредсказуемости: – А одёжа? – огорчился Никита (Платонов. Приключение). Сербинов поднял на него [солдата]

револьвер. – Ты чего? – не поверил солдат. – Я ж тебя не трогаю!

(Платонов. Кончина Копенкина).

Наблюдения над малой прозой показывают, что ремарка с неречеводными глаголами – примета стиля прозы ХХ века. В прозе этого периода, особенно первой трети ХХ века, активно употребляли такие глаголы Е. Замятин, А. Платонов; у других авторов ремарка, как правило, оформляется по классическому образцу (К. Паустовский, М. Булгаков, П. Романов, И. Бунин).

Основная функция ремарки – ввод прямой речи персонажа с указанием свойств этой речи. Однако часто в пределах ремарки фиксируется некоторая совокупность действий, в которых собственно речевое действие является только составляющим. То есть ремарка выполняет функцию продвижения фабулы.

73

Г л а в а 4 . Р е п л и к а . Р е м а р к а . Д и а л о г

Реже ремарка выполняет функцию создания контраста речи: речь персонажа – речь повествователя. Приведем фрагмент эпизода:

Я спросил его: – У вас есть общественная огородная земля, чтоб там не было многих хозяев? Делопроизводитель без размышления дал справку: – Земля такая есть. Она была коровья. Теперь же стала вдовья и отведена семействам – как их такое?.. – сбился он вдруг. – Семействам больраненых красноармейцев! – сказал добавочно делопроизводитель. – В ней сорок десятин. Там пашет, жнет и сеет орган власти –

сельсовет! Там было раньше староселье, теперь же пустошь <…>

(Платонов. Родина Электричества).

Реплика фиксирует речь персонажа, изъясняющегося ямбами. Ремарки же нарочито прерывают ритмизированную реплику. В реплике делопроизводителя, несмотря на более тесное в интонационном отношении соположение реплики с ремаркой, ремарка нарушает ритмичность реплики, игнорируя ямб. Ремарка показывает, что другой персонаж воспринимает реплику как естественную. В этом примере модальность ремарки проявляется в нарочитом нивелировании патетичности прямой речи, чему способствует намеренно канцелярская семантика сочетаний дал справку, сказал добавочно.

Итак, реплика и ремарка составляют единство, содержащее определенный речевой контраст. В случае использования в тексте диалогической речи контраст непосредственной и опосредованной речи (повествователь – персонаж) ослабляется третьим компонентом: другим персонажем (повествователь – персонаж 1 – персонаж 2). В случае неоднократного повтора такого элемента, как реплика, в отношении одного персонажа функция речевой характеристики ослабляется, трансформируется в функцию различения субъектов речи (если в диалоге или полилоге нет или недостаточное количество авторских ремарок). При интенсивном использовании диалогической речи в тексте рассказа функция реплики характеризовать персонажа частично трансформируется также и в нарративную (например, в большинстве рассказов П. Романова). И в случае проведения фабулы, и в случае воспроизведения речевого общения передаче динамики происходящего краткость ремарок, вплоть до их полного

74

Г л а в а 4 . Р е п л и к а . Р е м а р к а . Д и а л о г

отсутствия. Такая зависимость проявляется и в силу того, что интенсивность и объем ремарок зависят от коммуникативной насыщенности диалогического единства.

Незначительные фрагменты непосредственной формы повествования – средство показа героя с иной точки зрения, нежели его самохарактеристика. Реплики являются преобладающим средством создания образа. Неразвернутость фабулы «компенсируется» содержанием реплик, дающих посредством выражаемой ситуации основную информацию о характере героя.

Рассмотрим более подробно функции диалога в тексте рассказа. Фабула рассказа И. Бунина «Темные аллеи» состоит из таких эпизодов:

1) пожилой военный подъехал к почтовой станции и зашел в горницу, расположенную рядом;

2) приезжий беседует с хозяйкой, которой оказалась бывшая его возлюбленная, брошенная им 30 лет назад;

3) военный, поехавший дальше, беседует с кучером. Фабульное сближение персонажей задается в портретных

описаниях: стройный старик военный <…>, еще чернобровый, но с белыми усами, которые соединялись с такими же бакенбардами – темноволосая, тоже чернобровая и тоже еще красивая не по возрасту женщина.

Тема рассказа реализуется преимущественно во втором эпизоде, где происходит диалог персонажей. Диалог в этом рассказе является основным элементом представления темы. Практически сплошной диалог делится на три части.

Первая часть: до того, как военный узнал в хозяйке Надежду.

– Хозяйка тут или служишь?

– Хозяйка, ваше превосходительство.

– Сама, значит, держишь?

– Так точно. Сама.

Вторая часть: с момента узнавания, когда нарастает ситуативное напряжение в процессе выяснения жизненных обстоятельств.

–Сколько лет мы не виделись? Лет тридцать пять?

–Тридцать, Николай Алексеевич <…>;

75

Гл а в а 4 . Р е п л и к а . Р е м а р к а . Д и а л о г

–Почему не оставалась при господах?

–Мне господа вольную дали <…>,

Замужем, говоришь, не была?

–Нет, не была <…>.

Вэтих двух частях общего диалога отсутствуют тематически значимые закономерности композиционного характера.

Третья часть диалога начинается с момента первой прямой оценки персонажем давно прошедших событий. Выделим наиболее значимые реплики, наиболее функциональные в плане актуализации смысла.

1)– Все проходит, мой друг, – забормотал он. Любовь, молодость, – все, все. История пошлая, обыкновенная. С годами все проходит. Как это сказано в книге Иова? «Как о воде протекшей будешь вспоминать».

–Что кому бог дает, Николай Алексеевич. Молодость у всякого проходит, а любовь – другое дело.

2)– Ведь не могла же ты любить меня весь век!

–Значит, могла. Сколько ни проходило времени, все одним жила. Знала, что давно вас нет прежнего <…>.

3)– Ах, как хороша ты была! – сказал он, качая головой. – Как горяча, как прекрасна! Какой стан, какие глаза! Помнишь, как на тебя заглядывались?

–Помню, сударь. Были и вы отменно хороши. И ведь вам

отдала я свою красоту, свою горячку. Как же можно такое забыть.

4)– А! Все проходит. Все забывается.

–Все проходит, да не все забывается.

5)– Лишь бы бог меня простил. А ты, видно простила.

–Нет, Николай Алексеевич, не простила. Раз разговор наш коснулся до наших чувств, скажу прямо: простить я вас никогда

не могла <…>.

Ситуативное напряжение возникает в результате различного понимания персонажами давно прошедших событий. Это подчеркивает диалогическое отрицание во всех единствах кроме третьего: не могла – могла, забывается – не забывается,

простила – не простила. В этих единствах отражается процесс, названный коммуникативным бумерангом: «компонентом вербальной реакции на высказывание говорящего» [Арутюнова,

76

Г л а в а 4 . Р е п л и к а . Р е м а р к а . Д и а л о г

1986: 50]. В репликах военного выражается оценка случившегося, в репликах хозяйки – отрицание этой оценки. Оценочная противопоставленность реплик усиливается факторами некомпозиционными: нейтральная речь повествователя оттеняет достаточно контрастные языковые особенности персонажей. Светской речи военного противопоставлена просторечность хозяйки: отдала <…> всю горячку, очень бессердечно вы меня

бросили, раз разговор коснулся до наших чувств. Такое противопоставление усилено и стилистической противопоставленностью употребляемых семантически близких

идиом: «Как о воде протекшей будешь вспоминать» и Мертвых с

погоста не носят.

В диалоге тематически важно не только содержание реплик, но особенности ремарок. Так, в ремарках к репликам хозяйки практически отсутствует описание действий и свойств речи, реплики же военного снабжены ремарками с частым употреблением речевводных глаголов и обозначением сопутствующего действия, что отражает динамику переживаний персонажа: сказал торопливо, забормотал, сказал <…> качая головой, ответил <…> уже со строгим лицом. В таком соотношении ремарок в диалогах рассказа мы усматриваем выражение авторской модальности: бесспорность оценки происходящего именно хозяйкой. Напряженная динамическая структура эпизода усиливается внутренним монологом в последнем эпизоде, где этот элемент выражает противоречивость чувств персонажа.

Таким образом, в рассматриваемом рассказе диалог является наиболее значимым элементом композиции, поскольку тематически важно не столько случившееся давно, сколько оценка происшедшего персонажами в репликах диалога. Можно сказать, что значимость реплики в диалоге и в тексте рассказа в целом определяется той семантикой, которая содержится в реплике сверх того, что могло бы быть сказано об этом в речи повествователя.

При рассмотрении функционирования реплики, диалога в тексте одновременно затрагиваются две проблемы: структурные связи и отношения реплики и диалога как композиционных элементов и соотношение опосредованной речи персонажей с

77

Г л а в а 4 . Р е п л и к а . Р е м а р к а . Д и а л о г

речью повествователя в плане модального результата этого соотношения.

Рассмотренные элементы композиционного уровня не исчерпывают всех изобразительных средств малой прозы, но представляют собой наиболее значимые языковые средства проведения принципиально важной в смысловом отношении информации различных видов. Определение значимости элементов композиционного уровня требовало выявления всех или большинства функций их в тексте, ряд которых не имеет прямого отношения к актуализации смысла. Использование и функциональная нагруженность элементов композиционного уровня зависит от избираемого типа повествователя и определяемой им формы повествования, что свидетельствует о значимости этих факторов организации смысла.

Малый объем текста рассказа обусловливает функциональную нагруженность не только композиционных элементов, но и всей его речевой ткани. Выделение наиболее важной в отношении формирования смысла рассказа информации осуществляется и средствами лексического уровня, которые мы рассмотрим в следующих главах.

Рассказы

Б у н и н И. Темные аллеи [Бунин, 1966]. Р о м а н о в П. Дом № 3 [Романов, 1988].

О л е ш а Ю. Человеческий материал [Олеша, 1983].

Б у л г а к о в М. Самогонное озеро [Булгаков, 1990]. З а м я т и н Е. Мамай [Замятин, 1989].

П л а т о н о в А. Родина электричества. Приключение [Платонов, 1983].

78

Г л а в а 5 . Д е т а л ь

ГЛАВА 5. ДЕТАЛЬ

Прежде чем перейти к рассмотрению речевой ткани рассказа с точки зрения функционирования деталей, тематических полей и ключевых слов, вкратце остановимся на проблеме контекста. Краткость текста рассказа предполагает включение различных его элементов в разные структуры, что обусловливает функциональную нагруженность этих элементов. Речевое пространство рассказа значимо целиком, если даже и лишено ярких, заметных тропов. «Теснота изобразительного ряда»4 рассказа создает возможность одновременной актуализации нескольких вариантов значения и контекстуальных оттенков единицы, возможность появления «колеблющихся» значений в результате вхождения этой единицы в разные структуры.

Совокупность условий, в которых слово реализует свой лексико-семантический потенциал, изучается как проблема контекста. Существующие понимания контекста сводятся к двум: «1) более широкое, включающее в себя все факторы вербальной коммуникации <…>; 2) более узкое, имеющее в виду собственно лингвистический контекст» [Колшанский, 1980: 38]. Именно как эти два вида обычно противопоставляются: глобальный, экстралингвистический, внешний, идейнохудожественный, культурно-исторический – вербальному, внутреннему, лингвистическому.

Выделяются также контексты воспроизведения (актуализации, реализации) и произведения (создания, порождения) [См. Кацнельсон, 1965; Уфимцева, 1968; Стиль и контекст, 1972; Языковые единицы, 1973 и др.]. Функцию воспроизведения выполняет так называемый стилистический контекст, который обеспечивает добавление новых значений, которые зависят от комбинаторных приращений смысла. Механизм этого процесса определен М. Риффатером: стилистический контекст считается «лингвистической моделью, которая внезапно нарушается непредсказуемым элементом, получающийся в результате этого нарушения контраст является

4 Термин Л. А. Новикова на основе термина «теснота стихового ряда» Ю. Н. Тынянова.

79

Г л а в а 5 . Д е т а л ь

стилистическим стимулом, <…> чем более четко определена модель, тем более эффективен контраст» [Риффатер, 1980: 87]. Такое семасиологическое понимание контекста (с точки зрения воспринимающего) приводит к выводу о том, что контекст порождает некое значение. В другом, ономасиологическом (с точки зрения автора) понимании, контекст является условием реализации некоторых значений единицы, так как то, что автор подразумевает под данной единицей, есть вещь априорная, «дотекстовая», а контекст – это создаваемые автором же условия, в известной степени – средства обеспечения возникновения у читателя адекватного понимания.

В этом смысле плодотворным считается мнение Г. Г. Шпета, который отмечал двустороннюю связь слова и контекста: «Контекст может вызывать необходимость создания такого слова, равно как и создание нового производного значения влечет за собой выбор определенного контекста. Который указывает на значение слова, уточняя его значение. Следовательно, связь здесь двусторонняя: слово с новым производным значением ↔ контекст» [Шпет, 1923: 50].

Функционирующее в художественном тексте слово, которое участвует в предикации определенной мысли автора относительно смоделированной им действительности, одновременно находится в нескольких контекстах – от минимального (словосочетание) и далее: контекст высказывания, композиционного элемента, формы повествования, текста, идиостиля, языка литературного направления (школы), литературного языка эпохи, национального языка эпохи. Текст является, в известной мере, достаточным контекстом для единиц и элементов, его образующих, так как текст всегда есть тот центр, в котором фокусируются все контексты более высокого, в том числе нелингвистического порядка и через который проявляются свойства этих контекстов в каждой единице текста.

Обязательность присутствия детали в художественном тексте – сущностный признак текста уже потому, что всякое описание построено на фиксации некоторых признаков описываемого. Такое свойство, когда в тексте фиксируются отдельные реалии некоторого фрагмента действительности, именуются квантованием –

80