Понимание как философская проблема (философско-методологический и исторический аспекты). Монография

при этом определенного знания вещей в смысле возможного “объяснения”. С другой стороны, ни один естествоиспытатель не может нечто “объяснять”, не разделяя при этом – как ученый, потенциально работающий в области наук о духе, – интерсубъективного взаимопонимания»1.

Теории, которые хотят только «объяснять», предсказывать поведение людей, подобно так называемой «объясняющей психологии», тем самым вольно или невольно выражают идею господства над людьми по различного рода соображениям (экономическим, политическим и др.), утверждает Апель. Объяснение же (в том числе и научное), скорее, должно служить более глубокому пониманию и взаимопониманию людей, верно замечает философ.

В свою очередь, Рикёр говорил, что понимание нельзя считать «субъективнойстороной, тогдакакобъяснение– сторонойобъективной. Субъективность – это не тюрьма, а объективность – не освобождение из этой тюрьмы. Отнюдь не вступая в борьбу, субъективность и объективность объединяются»2.

Итак, суть критики номологического объяснения в истории состояла в том, что в исторических построениях оно не приводит к нужным результатам и, по сути, не является релевантным исторической науке. Историка, например, интересуют причины перехода Цезаря через Рубикон, а не других людей, которые делали это много раз до и после него. Историческим этот факт стал потому, что приобрелзначениевсветепоследующихсобытийримскойистории, ане потому, что имел какое-то отношение к законам.

«Специфика исторического описания заключается не в подведении частного к общему, то есть по существу в сведении частного к общему, а в выявлении промежуточных этапов между данным частным и некоторым общим. Количество этих промежуточных инстанций (которые равным образом являются некими частными, отдельными явлениями) бесконечно. Тем самым историк в первую очередь описывает одно частное явление через другое частное, то – через третье, и так без конца. Чем детальнее, то есть, с точки зрения исто-

1 Апель, К.-О. Трансформация философии. – М. : Логос, 2001. – С. 128–

129.

2 Рикёр, П. Время и рассказ. – Т. 1. Интрига и исторический рассказ. –

С. 117.

111

рика, вернее описание связи некоего отдельного явления с другими явлениями, тем менее оно подводит к общему»1.

Можно сказать, что чем детальнее, полнее описывает историк данный феномен, тем лучше он его объясняет.

Модель исторического объяснения Дрея встретила ряд возражений. Мы затронем лишь те из них, которые имеют отношение к интересующим нас вопросам. Начнем с понятия «рациональность». Единых критериев научной рациональности не существует, они могут различаться по составу. Предположим, принцип «жесткого» детерминизма может служить критерием рациональности в однойсистеме, нонебытьтаковымвдругой, гдебудетфигурировать принцип «индетерминизма» или «вероятностного детерминизма» и т.п.

Идет ли речь у Дрея именно о научной рациональности? Наверное, нет! Рациональность он понимает в обыденном смысле как логичное, разумное действие при данных условиях. Но не приписывает ли историк свое понятие рациональности людям прошлых эпох? Ведь то, что считается рациональным сегодня, необязательно было таковым раньше. Например, Аристотель вполне разумным (рациональным) полагал мнение, что раб является вещью, орудием. Поэтому выяснить, был ли поступок рационален, представляет для историка трудную задачу. Прежде чем пользоваться «рациональным» объяснением, историк еще должен объяснить саму рациональность. Получается замкнутый круг!

Другое возражение Дрею сводилось к тому, что непреднамеренные поступки не укладываются в его модель. Например, радиатор мог замерзнуть потому, что техник забыл залить антифриз. Поэтому рациональное объяснение имеет якобы слишком узкую сферу применения. Некоторые философы считают данное обстоятельство очевидной слабостью концепции2.

Действительно, люди часто поступают импульсивно, спонтанно, без всякого расчета, руководствуясь чувствами, а не разумом. Нам представляется, что дело обстоит несколько иначе. Мы уже говорили о так называемом логическом взвешивании мотивов и со-

1Губин, В.Д., Стрелков, В.И. Властьистории: очеркипоисториифилософии истории. – М. : Российск. гос. гуманит. ун-т, 2007. – С. 309.

2Никифоров, А.Л.. Философия науки: история и методология. – М. : Дом интеллектуальной книги, 1998. – С. 183.

112

ответствующих поступков, которые, по Дрею, производит историк, строя рациональное объяснение последних. Поэтому, мол, историк опирается в этом случае не на психологию поступка, а на его логику. «Все дело в том, – писал Дрей, – что рациональное понимание некоторого поступка отнюдь не обусловлено тем, что человек, совершивший его, предварительно взвешивал и перебирал в своем сознании ряд аргументов. Наше понимание его действий может возникнуть

ибез допущения подобной предпосылки психологического характера на основе того, что мы обнаружим рациональную связь между этими действиями и теми мотивами и идеями, которые мы ему приписываем. В нашей теории исторического объяснения мы, скорее, стремились показать, что понимание поступка складывается только при приведении психологических ингредиентов, связанных с ним, в форму некоторого практического расчета. Философа как философа, – утверждает Дрей, – интересует только характер логических отношений, существующих между экспланантами и эксланандумом. При таком непсихологическом подходе сфера применимости рациональных объяснений будет весьма обширной»1.

Таким образом, по Дрею, историческое лицо могло совершать некоторое действие, вовсе предварительно его не рассчитывая, а, например, интуитивно. И если историк найдет логическую связь между этим действием и теми мотивами, которые он припишет агенту действия, то его объяснение будет рациональным.

Далее, говоря о «приписывании» мотивов и идей историческому лицу, Дрей явно покидает пределы «научного» объяснения и переходит в область интерпретации и понимания, хотя сам он специально не выделяет последние в качестве особых методов, стараясь оставаться в пределах объяснения.

Большинство критических замечаний в адрес рационального объяснения Дрея можно обойти. Но есть, по крайней мере, одно, котороеследуетупомянуть. Деловтом, чтоприписыватьмотивы, идеи

ит.п. можно только индивидуальному агенту действия. А как быть по отношению к социальным общностям, «коллективным» объектам, с которыми многие историки имеют дело? Достаточно упомянуть школу «Анналов».

1Дрей, У. Еще раз к вопросу об объяснении действий людей в исторической науке // Философия и методология истории. – Благовещенск, 2000. –

С. 44–45.

113

Дрей полагал, что их можно персонифицировать, что часто и делают историки, говоря, например, что Россия имеет другие интересы, чем, допустим, США. Кроме того, за социальными общностями стоят живые люди с конкретными индивидуальными интересами и мотивами. Однако Дрей не видел проблемы в том, что сумма индивидуальных интересов вовсе не равна их результату в масштабах социальных общностей на протяжении исторических отрезков времени. В социологии и в философии истории, как уже говорилось, этот факт был давно замечен.

Отсюда возникла проблема «заполнить лакуну между объяснением через мотивы индивидуальных или квазииндивидуальных агентов и объяснением исторических процессов большого масштаба при помощи социальных, а не индивидуальных сил»1.

Рикёр попытался это сделать при помощи так называемой нарративистской трактовки исторического понимания.

Недостатки рационального объяснения Дрея привели к тому, что оно уступило место телеологическому, мотивационному или интенциональному объяснению. Последнее не связано с неопределенным понятием рациональности и охватывает гораздо более широкую сферу. «Существо интенционального объяснения, – пишет А.Л. Никифоров, – заключается в указании не на рациональность действия, а просто на его интенцию, на цель индивида, осуществляющего действие. Например, мы видим бегущего человека и хотим объяснить, почему он бежит. Объяснение состоит в указании на цель, которую преследует индивид: он хочет успеть на поезд, поэтому и бежит. При этом нет речи об оценке рациональности его поступка и мы не спрашиваем даже, считает ли он сам, что поступает рационально. Дляобъяснениядостаточноотметить, чтоегоцельили интенция заключается в том-то и том-то»2.

Логической формой такой модели объяснения служит так называемый «практический силлогизм», схему которого Вригт описывает следующим образом: «исходная, или большая, посылка силлогизма говорит о некоторой желаемой вещи, или цели действия; в меньшей посылке некоторое действие связывается с этим желаемым результатом как средство его достижения; наконец, в заключении говорится об использовании средства для достижения цели. Таким об-

1Рикёр, П. Время и рассказ. – Т. 1. – С. 153.

2Никифоров, А.Л. Философия науки : история и методология. – С. 183.

114

разом, как в теоретическом выводе утверждение посылок с необходимостью приводит к утверждению заключения, так в практическом выводе согласие с посылками влечет за собой соответствующее им действие»1.

По мнению Вригта, практический силлогизм не является формой доказательства, он есть лишь такая «модель объяснения», которая, мол, долго отсутствовала в методологии наук о духе и которая является подлинной альтернативой модели Гемпеля и им подобным.

Заметим, что этот логик и философ указывает на возможность сближения между аналитической философией и герменевтикой по двум причинам: во-первых, «центральной проблемой герменевтики является идея языка и ориентированные на язык понятия – “значение”, “интенциональность”, “интерпретация” и “понимание” и, вовторых, герменевтика в противоположность «позитивистской идее единообразия науки… защищает sui generis характер методов интерпретации и понимания, которые используются в науках о духе»2.

Вригт считает, что «понимание», рассматриваемое в герменевтической философии, не следует трактовать психологически, а, скорее, семантически. Если же такой акцент на «вчувствование», эмпатию и т.п. и был когда-то сделан в герменевтике, то это, по мнению Вригта, вовсе не есть аргумент против «методологии понимания».

Нам кажется, что Вригт предлагает включить структуры понимания в объяснение и тем самым как бы вписать герменевтические идеи в общую методологию науки. Именно для этого Вригт различает в истории и социальных науках процедуры понимания и объяснения. Когда историк хочет ответить на вопрос, «почему произошло данное событие?», он объясняет его, а когда задается вопросом, «чтоозначаетэтособытие, вчемегосмысл?», тоздесьужеимеетместо понимание, интерпретация. Причем объяснение на одном уровне может быть подготовительным этапом для понимания на другом уровне, и наоборот: «Прежде чем приступить к объяснению, – указывает Вригт, – необходимо описать объект объяснения – экспланандум. Любое описание дает представление о том, чем является объект рассмотрения. Если любой акт получения такого знания называть “пониманием”, то тогда, разумеется, понимание предшествует всякому объяснению – и каузальному и телеологическому [интен-

1Вригт, Г.Х. фон. Логико-философские исследования. – С. 64.

2Там же. – С. 66, 67.

115

циональному. – В.Ш.]. Это тривиально. Нельзя путать понимание того, – продолжает он, – на что объект похож, с пониманием того, что он подразумевает или означает. Понимание в первом смысле является предварительной характеристикой каузального объяснения, понимание во втором смысле – предварительной характеристикой телеологического. Поэтому было бы неправильно считать, что различие между двумя формами научного познания порождается противоположностью между пониманием и объяснением. Однако можно утверждать, что различие между двумя типами понимания и объяснения обусловлено интенциональным или неинтенциональным характером их объектов»1.

Возник вопрос: не является ли интенциональное объяснение скрытой формой причинного и в этом смысле дедуктивно-номо- логического объяснения? Вригт ответил на этот вопрос отрицательно, показав, что между посылками практического силлогизма и его заключением имеется логическая связь, а не причинная2.

А.Л. Никифоров приводит два аргумента, показывающих, что интенция не есть причина данного события, действия и что заключение практического силлогизма не следует из его посылок с естественной необходимостью, как следствие из законов природы. Один из этих аргументов указывает на неоднозначность связи между интенцией и действием. Причинно-следственная связь однозначна в том смысле, что при прочих равных условиях одни и те же причины всегда приводят к одним и тем же следствиям. В отличие от этого «интенция отнюдь не вызывает определенного действия с той же непреложностью, с какой причина вызывает следствие. Бильярдный шар, получив удар в бок, покорно покатится в направлении удара, но человек под влиянием одной и той же интенции способен “покатиться” куда угодно, поройдаже впротивоположном направлении»3.

Наконец, еще один аргумент связан с различием цели и средств ее достижения. Если известна цель действия и средства ее достижения, то с точки зрения логики, рационального поведения субъект должен использовать эти средства как необходимые для достижения данной цели. Но человек не всегда поступает таким образом, поэто-

1Вригт, Г.Х. фон. Логико-философские исследования. – С. 165.

2Никифоров, А.Л. Философиянауки: историяиметодология. – С. 185–

186.

3 Там же. – С. 187.

116

муоднозначнопредсказать егоповедениенельзя: «Можностремиться к некоторой цели, но одновременно отвергать средства, имеющиеся для ее достижения. В этом случае становится уже совершенно ясным, что в практическом силлогизме, посылки которого говорят о некоторой желаемой цели, а заключение описывает действие, приводящее к этой цели, вывод не является необходимым. Он может использоваться для объяснения уже совершенных действий, но его никак нельзя использовать для предсказания тех действий, которые еще не осуществлены»1.

Последнее замечание нам представляется важным. Кроме того, как уже говорилось, в исторических работах используются ссылки

ина законы общественного развития (если таковые признаются), а также на законы социологии, экономики и т.п. Но специфика исследований историков не только в поиске каких-то особых «исторических законов» или «универсальных детерминант» поведения людей

и«социальных общностей», а и в описании, объяснении и понимании конкретного поведения исторических индивидуумов, составляющих эти общности. Для достижения последней цели дедуктивнономологическая модель объяснения, очевидно, не срабатывает.

Кнедостаткам модели Вригта можно отнести то, что посылки практического силлогизма могут быть истинными, а заключение – нет. Кроме того, схема телеологического объяснения схожа со схемойинтерпретации. Еслидается какая-либооценка, тоэтобудетуже не объяснение, а интерпретация.

Хотя, с другой стороны, многие исследователи отождествляли и отождествляют понимание и интерпретацию. Мы же полагаем, что интерпретация есть один из методов понимания, наряду с диалогом, герменевтическим кругом и другими герменевтическими методами.

1 Никифоров, А.Л. Философия науки : история и методология. – С. 188.

117

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В настоящее время стало ясно, что понимание и объяснение наличествуют как в естествознании, так в социогуманитарных науках. Указанные операции входят в ядро используемых этими науками способов обоснования и систематизации знания.

Что касается «понимания», то многие авторы включают его в более широкуюсферу познания, считая, чтопонимание обладает общенаучным статусом и играет роль в познании лишь в совокупности с другими методами.

Однако понимание нельзя отождествлять с познанием, хотя бы потому, что понимание характеризует также человеческое бытие, о чем говорилось выше. Понимание есть один из способов связи с бытием, общением, деятельностью.

Кроме того, некоторые авторы не без основания полагают, что «понимание» не есть какое-то новое знание, а является отношением к знанию. В этом случае понимание трактуется как процесс освоения, ассимиляции знаний, но не обладающий самостоятельной значимостью и неспособный опровергнуть или утвердить само содержание знания.

Относительно исторического познания отметим следующее. Историческое познание не может оживить прошлое, воспроизвести его таким, каким оно было «на самом деле». Историк может лишь реконструировать прошлое, неизбежно перестраивая его, упорядочивая цепочкой причинно-следственных отношений, приписывания событиям прошлого смысла и значения, делая его интеллигибельным, сообразно с теми вопросами, которые он задает прошлому. В этомсмыслеисториюможнорассматриватькакотношениеисторика к прошлому. Активность субъекта познания здесь сильнее, субъективность(нонесубъективизм) больше, чем вестественных науках, а следовательно, больше доля «понимающих» методов.

118

ЛИТЕРАТУРА

Автономова, Н.С. Метафизика ипонимание / Н.С. Автономова// Загадка человеческого понимания. – М. : Политиздат, 1991. – С. 95– 113.

Адорно, Т. К логике социальных наук / Т. Адорно // Вопросы философии. – 1992. – № 10. – С. 76–86.

Альберт, Х. Трактат о критическом разуме / Х. Альберт. – М. : Эдиториал УРСС, 2003. – 264 с.

Аналитическая философия : избранные тексты. – М. : Изд-во МГУ, 1993.

Аналитическая философия : становление и развитие (антология). – М. : Дом интеллектуальной книги, 1998. – 528 с.

Анкерсмит, Ф.Р. Возвышенный исторический опыт / Ф.Р. Анкерсмит. – М. : Европа, 2007. – 612 с.

Анкерсмит, Ф. История и тропология: взлет и падение метафоры / Ф. Анкерсмит. – М. : Прогресс-Традиция, 2003.

Анкерсмит, Ф. Нарративная логика : семантический анализ языка историков / Ф. Анкерсмит. – М., 2003.

Апель, К.-О. Трансформация философии / К.-О. Апель. – М. :

Логос, 2001. – 344 с.

Аристотель. Сочинения. В 4-х т. – Т. 3. – М. : Мысль, 1981. – 613 с.

Аристотель. Сочинения. В 4-х т.– Т. 4. – М. : Мысль, 1983. – 830 с.

Арон, Р. Избранное : введение в философию истории / Р. Арон. – М. : ПЕР СЭ; СПб. : Университетская книга, 2000. – 543 с.

Арон, Р. Избранное : измерения исторического сознания / Р. Арон. – М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. – 528 с.

Барт, Р. Мифологии / Р. Барт. – М. : Изд-во Сабашниковых, 1996. – 314 с.

Барулин, В.С. Социальная философия. – Т. 1. – М. : МГУ, 1993. –

336с.

Бахтин, М.М. К философским основам гуманитарных наук //

Собр. соч. В 7-ми т. – Т. 5. – М., 1996.

Бекбосынова, Ж.Б. Проблемы герменевтики / Ж.Б. Бекбосыно-

ва. – М., 1992.

119

Бергер, П., Лукман, Т. Социальное конструирование реальности : трактат по социологии знания. – М. : Медиум, 1995 [1966].

Бердяев, Н.А. О назначении человека / Н.А. Бердяев. – М. : Республика, 1993. – 383 с.

Бердяев, Н.А. Русская идея. Судьба России / Н.А. Бердяев. – М. :

СВАРОГ и К, 1997. – 540 с.

Бердяев, Н.А. Смысл истории / Н.А. Бердяев. – М. : Мысль, 1990. – 176 с.

Библер, В.С. Цивилизация и культура / В.С. Библер. – М., 1993. Блок, М. Апология истории, или Ремесло историка / М. Блок. –

М. : Наука, 1986. – 256 с.

Бодрийяр, Ж. Система вещей / Ж. Бодрийяр. – М. : Рудомино, 1995. – 168 с.

Борзенков, В.Г. Философия науки. На пути к единству науки /

В.Г. Борзенков. – М. : КДУ, 2008. – 320 с.

Борзенков, В.Г. Естественно-научные основания современных социально-гуманитарных наук / В.Г. Борзенков // Философия социальных и гуманитарных наук. – М. : Академический проект, 2006. –

С. 152–193.

Бродель, Ф. История и общественные науки. Историческая длительность / Ф. Бродель // Философия и методология истории. – Благовещенск: БГКим. И.А. БодуэнадеКуртенэ, 2000. – С. 115–142.

Брокмейер, Й., Харре, Р. Нарратив: проблемы и обещания одной альтернативной парадигмы / Й. Брокмейер, Р. Харре // Вопросы фи-

лософии. – 2000. – № 3.

Брюнинг, В. Философская антропология. Исторические предпосылки и современное состояние // Западная философия. Итоги тысячелетия. – Екатеринбург; Бишкек, 1997. – С. 209–410.

Бубер, М. Два образа веры / М. Бубер. – М., 1995.

Бурдье, П. Начала / П. Бурдье. – М. : Socio-Logos, 1994. – 228 с.

Валлерстайн, Э. Время и длительность : неисключенное среднее. Размышления над Броделем и Пригожиным / Э. Валлерстайн // Человек перед лицом неопределенности. – Москва; – Ижевск : Институт компьютерных исследований, 2003. – С. 127–136.

Вебер, М. Избранные произведения / М. Вебер. – М. : Прогресс, 1990. – 808 с.

Вильчек, В. Прощание с Марксом (Алгоритмы истории). – М. :

Прогресс, 1993. – 210 с.

120