Понимание как философская проблема (философско-методологический и исторический аспекты). Монография

Исторические события, по Гемпелю, уникальны не в большей степени, чем, например, физические: «…история, – утверждал он, – может “ухватывать” уникальную индивидуальность объектов своего изучения не в большей и не в меньшей степени, чем это могут сделать физика или химия»1.

Мысль в общем-то верная. Например, электрон, изучаемый физиком, вполне может быть представлен как уникальный объект, как данный конкретный электрон, а не электрон вообще. Другое дело, что интерес физика направлен не на исследование его уникальности, а на формулировку общих закономерностей. Историка же часто интересует именно уникальность исторических событий, объяснению и пониманию которых он посвящает свои усилия. Но принципиальной разницы познавательных процедур в данном случае у физика и историка нет. Любой объект исследования обладает, по сути, бесконечным набором свойств. Историк, исследуя уникальное, единичное, должен производить отбор, сортировку свойств объекта, которые он считает существенными. То же самое делает физик. Кроме того, естествознание тоже может изучать уникальные, неповторимые объекты, события: биосферу, происхождение жизни, рождение и эволюцию Вселенной и т.д.

Гемпель отрицает полностью или частично специфику исторических типов объяснения. По его мнению, объяснения при помощи эмпатии, интерпретации, приписывания значения и т.п. не являются специфическими для историка, а полностью укладываются в модель «охватывающего закона», его логику.

Аналогичная точка зрения у Поппера, который считает, что общие законы, универсальные посылки отсутствуют в историческом объяснении потому, что они тривиальны и не заслуживают поэтому ссылки на них как на само собой понятное основание: «В истории, – считает он, – нет... унифицирующих теорий [исторических законов. – В.Ш.], вернее, есть множество тривиальных универсальных законов, которые мы принимаем без доказательства. Эти законы практически не представляют никакого интереса и абсолютно не способнывнестипорядоквпредметисследования. Например, – продолжаетПоппер, – еслимыобъясняемпервыйразделПольшив1772 году, указываянато, чтоПольшанемоглапротивостоятьобъединен-

1 Гемпель, К.Г. Функция общих законов в истории // Вопросы филосо-

фии. – 1998. – № 10. – С. 89.

101

ным силам России, Пруссии и Австрии, то неявно применяем некоторый тривиальный универсальный закон, такой, как: “Если из двух армий, которые примерно одинаково вооружены и имеют приблизительно одинаковых полководцев, но одна из них имеет подавляющеепревосходствовживойсиле, тодругаяникогдаеенепобедит”… Такой закон может быть назван законом социологии военной власти, но он слишком тривиален, чтобы поставить серьезные проблемы перед изучающими социологию или вызвать их интерес»1.

Может показаться, что точки зрения Гемпеля и Поппера противоположны, ведь один говорит о том, что универсальные законы слишком сложны, а другой – тривиальны (даже заменяя их понятием «логическая ситуация»). Однако оба согласны в главном: в историческом объяснении неявно используются указанные выше модели научного объяснения. К тому же, когда эти мыслители говорят об «универсальном законе», то, очевидно, вкладывают разные смыслы в трактовку данного термина.

Поппер обвинял социальные науки в отсталости, поскольку они не могут и даже не хотят, по его мнению, применять «рациональные методы» естественных наук, которые он считал подлинно научными методами познания. Все, что выходит за пределы последнего, объявляется нерациональным, ненаучным.

По нашему мнению, суть дела не в том, используют ли историки в своих объяснениях законы. Своеобразие исторического знания не в законах (пусть даже «исторических»). Историческое познание может конституироваться не только их использованием и обнаружением (если последнее вообще возможно), а историческое объяснение может осуществляться и без посредства законов. Использование законов не является необходимой чертой исторического познания, а следовательно, условием превращения истории в науку.

Модели объяснения Гемпеля – Поппера сразу же вызвали ряд возражений. Одинизглавныхконтраргументов, какговорилось, был в том, что явления, события, которые изучают в истории, носят уникальный, «разовый» характер, поэтому, мол, их нельзя подвести под какие-либо законы. Разумеется, историк в объяснениях использует ссылки на определенные законы, например социологические, экономические и т.д. и даже на законы естественных наук, но в этом

1 Поппер, К. Открытое общество и его враги. – Т. 2. – С. 305.

102

случае он, если можно так сказать, уже перестает быть историком. Историческим исследование становится вовсе не потому, что использует законы для объяснения событий.

Более тонкое возражение, как нам представляется, было высказано П. Рикёром: «Гемпель не считает важным, а тем более решающим, что в истории события получают свой собственно исторический статус потому, что они были вначале включены в официальную хронику, свидетельство очевидца или рассказ, основанный на личных воспоминаниях. Специфика этого первого уровня дискурса полностью игнорируется во имя признания прямой связи между единичностью события и утверждением универсальной гипотезы, то есть какой-либо формы регулярности. Только в последующей дискуссии сторонников “нарративистского” тезиса о номологической модели был подчеркнут тот факт, что с самого начала анализа понятие исторического события было лишено своего нарративного статуса и рассматривалось в рамках оппозиции частного и общего. Но тогда историческое событие ставится в один ряд с общим понятием события, которое включает в себя физические события и любой сколько-нибудь примечательный случай, скажем, разрыв какого-нибудь резервуара, геологический катаклизм, изменение физического состояния и т.д.»1

Рикёр, вероятно, хочет сказать, что исторические события отличаются от физических, биологических и всех остальных природных событий, например вспышек на Солнце. Историческое событие – это то, что совершали в прошлом люди. Кроме того, замечает французскийфилософ, «кпонятиючеловеческогопрошлогоприбавляется, как основное препятствие, идея инаковости, или абсолютного различия, затрагивающая нашу способность к коммуникации. По-видимому, следствием нашей способности искать понимания и согласия (в чём Хабермас видит норму универсальной прагматики) является то, что наша способность к коммуникации встречает как вызов и препятствие чуждость иного индивида, понимание которого дается лишь ценой признания его неустранимой инаковости»2.

Историческое событие всегда уникально, неповторимо (впрочем, как и физическое), оно могло произойти, а могло и не произой-

1Рикёр, П. Время и рассказ. – Т. 1. Интрига и исторический рассказ. – М.; – СПб. : Университетская книга, 1998. – С. 132.

2Там же. – С. 117.

103

ти, осуществиться так или по-другому. В этом смысле историческое событие не подпадает под закон, инвариант, регулярность. Поэтому познать исторические события не означает только объяснить их, то есть подвести под закон, дедуцировать с логической необходимостью из экспланансов различного рода.

Историческое объяснение – это чаще всего объяснение единственного и особенного события. Для объяснения специфической последовательности исторических событий исследователь во многих случаях вынужден прибегать к намерениям участников этих событий. Объяснение поведения участника событий его намерениями позволяет понять его поведение, но это не означает, что субъект не мог поступить иначе. Здесь не следует искать необходимость данного поведения, а только его умопостигаемость.

Но будет ли последнее научным объяснением? По справедливому замечанию Р. Арона, дискурс историка может быть признан научным в той мере, в какой наблюдается «более или менее необходимая или, по крайней мере, понятная связь между излагаемыми событиями и их антецедентами»1.

Неудовлетворенность жесткими моделями «охватывающего закона» исторического объяснения вызвала попытки «ослабить» его, приблизить к практике работы профессиональных историков.

У. Дрей ввел понятие так называемого рационального объяснения, полагая, что оно, во-первых, совместимо с признанием свободы воли человека (чего, как кажется, нельзя сказать в отношении модели объяснения Гемпеля, устанавливающей логически необходимую связь между действиями людей и объясняющими их условиями); во-вторых, рациональное объяснение не исключает номологическое (гемпелевское), а дополняет его, решая специфические проблемы. «И даже допуская, – писал Дрей, – что объяснение с помощью охватывающих законов возможно и полезно в ряде отношений, мы все же хотели бы расширить наше понимание и оценку человеческой жизни с точки зрения деятельности. Девиз: “История позволяет нам пережить чужую жизнь”, как и все девизы, схватывает только одну сторону истины. Но это – сторона истины, и причем та, которую склонны забывать теоретики охватывающих зако-

1 Арон, Р. Избранное : измерения исторического сознания. – М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. – С. 261.

104

нов. Мы должны всегда помнить, что история не только (возможно) ветвь социологии, но что она и ветвь (на самом деле) гуманитарных наук. Имое главное возражение противдоктрины охватывающих законов в истории основывается не на трудностях, возникающих при ее практическом применении, безотносительно к тому, имеем ли мы дело со строгой или видоизмененной формой доктрины. Мы возражаем против этой доктрины скорее потому, что она устанавливает своего рода концептуальный барьер для гуманистической ориентации историографии»1.

Дрей правильно подчеркивает недопустимость противопоставления объяснения и понимания, неустранимую специфику обоих в социально-гуманитарном познании.

В чем же суть рационального объяснения? Согласно Дрею, историк-исследователь сначала выясняет мотивы поступков исторических персонажей, а уж потом на основании мотивов объясняет поступки. Считается, чтопоследние (поступки) определяются соответствующими мотивами и в этом смысле Дрей называет их рациональными, то есть адекватными данным обстоятельствам, вытекающим из соответствующих расчетов исторического деятеля. «Понимание действия, – пишет Дрей, – возникает у историка только тогда, когда он устанавливает разумность поступков данного человека в свете его собственных представлений и планов. Нам хотелось бы подчеркнуть, – продолжает Дрей, – что при подобном подходе к объяснению имеется прямая связь между пониманием поступка человека и сознанием его рациональности… Объяснение, которое стремится установить связь между убеждениями, мотивами и поступками… я буду называть “рациональным объяснением”»2

Если Гемпель, как отмечалось, научным считает дедуктивную модель объяснения, когда связь между единичными событиями выводится из общего высказывания, то Дрей полагает, что событие можно понять и объяснить, если удастся вскрыть цель его участников и объяснить выбранные средства для ее достижения.

Модель Дрея, таким образом, применима только к человеческим действиям, а не к природным феноменам, которые целей не преследуют.

1Дрей, У. Ещеразквопросуобобъяснениидействийлюдейвисториче- скойнауке//Философияиметодологияистории.–Благовещенск,2000. –С.71.

2Там же. – С. 41.

105

Отсюда «познать» в истории – означает и понять, поскольку познание человеческого прошлого родственно тому, как мы понимаем другого человека. Следовательно, понимание пронизывает работу историка.

Иногда Дрей именует такого рода объяснение мотивационным. Философ хотел показать, что при объяснении исторических феноменов историк вовсе не использует какие-либо законы и что его (историка) схема объяснения принципиально отличается от логического выведения действий людей из соответствующих условий и законов. Ведь одни и те же мотивы могут приводить к разным (и часто противоположным) действиям. Поэтому мотив и соответствующее действие не связаны причинно-следственной связью, действие не вытекает из мотива с железной необходимостью, как в случае законов природы (при дедуктивно-номологическом объяснении), а лишь с некоторой вероятностью. Лучше сказать, что определенные мотивы детерминируют «разумную возможность» поступать так или иначе (или вообще не предпринимать никаких действий). Можно ли в подобных случаях логически предвидеть наступление некоторого события, поступкаит.д.? Наверное, нет, еслиеговероятность(возможность) не близка к единице. Но тогда у нас нет оснований считать, что мы действительно объяснили данное действие, возражает Дрею Гемпель, ибо «показать…, что действие было правильным и рациональным в данных обстоятельствах, еще не означает объяснить, почему оно фактически было произведено. И в самом деле, никакой нормативный или оценочный принцип, определяющий, какой род действий при данных обстоятельствах должен считаться правильным, не может служить в качестве объяснения того, почему некоторое лицо вело себя известным образом, безотносительно к тому, соответствует или не соответствует данное поведение рассматриваемому нормативному принципу»1.

Гемпель хочет выразить простую мысль: при желании можно «объяснить» все, что угодно и как угодно (в том числе, целями, мотивами, желаниями и т.п., что часто делают историки). И он вовсе не отрицает подобных объяснений в практике исторической науки.

1 Гемпель, К.Г. Мотивы и «охватывающие» законы в историческом объяснении // Философия и методология истории. – Благовещенск, 2000. –

С. 88–89.

106

Но при строго логическом подходе такие объяснения не являются достаточными, поскольку не дают ответа на вопрос: почему данное действие было действительно произведено?

В самом деле, логически можно вывести экспланандум из экспланансов (для этого они собственно и строятся). Но как содержательно объяснить причину, наступление события, поступки исторических лиц и т.д.? Как, например, номологически объяснить поступкиСталинавразныепериодысоветскойистории? Это, по-видимому, можно сделать путем бесконечного уточнения антецедентов («имплицитных законов», эмпирических обобщений, психического склада характера, особенностями исторической эпохи и т.д. и т.п.).

Одним словом, «объяснить», в смысле Гемпеля, поступки этого советского руководителя невозможно вообще. И «законосообразное» объяснение в таком случае будет применимо (если вообще применимо) толькокданномуконкретномулицуитольковсоответствующих условиях.

И сколько бы ни говорилось, что познание может преодолевать барьеры между универсальным, абстрактным законом и конкретным, уникальным объектом, «привязывать», так сказать, закон к специфической ситуации, нам кажется, что прав В. Ильин, который пишет следующее: «Оперируя типажами, теория выдворяет из рассмотрения неповторимую, уникальную личность. В той же политэкономии не предпринимается изучение конкретных капиталистов. Их персональность гасится логикой процесса возрастания стоимости, который, будучи субъективной целью, через растущее присвоение абстрактного богатства, выступающего единственным движущим мотивом капиталистических действий, подпадает под идентификацию и вырождается в “капитал”. Потому капитал есть полномочный объективно-логический заместитель и представитель капиталиста. Аналогично метаморфозе работодателя партикулярный работополучатель превращается в “товар”… Теоретизация субъекта в гуманитаристике и натуралистике… идет сходно по накатанной колее весьма жесткой, выхолащивающей личностные абстракции отождествления. Иных способов введения субъекта в теорию не дано… Дополнительнаяделикатностьзаключаетсявтом, чтотеоретиксталкивается с пассажем, требующим учета жизнедействий не стандартизированного, а произвольно проявляющегося субъекта. Взять ситуацию “Иван Грозный убивает сына”. Событие стихийное, ката-

107

строфическое, общими причинами не детерминированное. Именно из таких флуктуаций соткана поливариантная ткань истории»1.

Теория (как связь законов) по своей природе не может «схватывать» индивида, личность. Последние, если можно так сказать, привязываются к теории в виде внетеоретических «довесков». Ильин

всвязи с этим выводит правило «обратной зависимости теоретического и личностного в знании: чем значительнее удельный вес первого, тем незначительнее удельный вес второго. Преимущественно субъектный тип рефлексии гуманитарных наук, оставляющий простор для индивидуализирующих контекстов со ссылками на флуктуирующее поведение конкретных лиц, снижает порог их теоретичности. Напротив, преимущественно объектный тип рефлексии естественных наук, фактически исключающий описание индивидов, существенно подымает их планку теоретичности»2.

Кстати, логики давно заметили нечто подобное в своей науке, выведя закон обратного отношения между объемом и содержанием понятия.

Вернемся к «рациональному» объяснению Дрея. Его значение заключается в том, что, показывая логическую разнородность реальных исторических объяснений, Дрей невольно «освобождает место» пониманию, открывает возможность «для более тонкой диалектики понимания и объяснения». Заметим, что Гемпель вовсе не выступал против использования методов понимания при исследовании исторических феноменов, но, во-первых, он трактует понимание исключительно как эмпатию, «вчувствование», «вживание» историка

всвой персонаж; во-вторых, такое «понимание» включается в объяснение, вернее, служит «научному» объяснению в виде первоначального наброска, «эвристической схемы», «психологической гипотезы», подсказки корректности общих гипотез и, следовательно, в-третьих, эмпатическое понимание (и понимание вообще, поскольку другого Гемпель не знает) в конце концов должно быть элиминировано, вынесено, так сказать, за скобки, то есть за пределы науки, когда сформулировано «научное» объяснение.

Защищая свою модель объяснения, Гемпель приводит пример с психически больным человеком, поведение которого можно иногда

1Ильин, В.В. Философия науки. – М. : Изд-во МГУ, 2003. – С. 104–105.

2Там же. – С. 105.

108

объяснить и предсказать, а вот, мол, понять его путем эмпатии невозможно1.

Однако возникает вопрос: откуда нам известно, что данный человек психически болен? Установить это можно, общаясь с ним, ведя беседу, диалог, а не только путем объяснения его внешнего, «физического» поведения, как делал бихевиоризм. В данном случае, по-видимому, нельзя обойтись без понимания мотивов поведения данного лица, для чего вовсе необязательно «вчувствоваться», «вживаться» в него.

По мнению А. Шюца, в самом широком смысле «понимание» означает сведéние известных и проверенных фактов к другим известным и проверенным фактам, но более общим и проверенным в более широкой области исследований. То есть понимание здесь тождественно объяснению. Но «понимание» в социальной сфере, говорит Щюц, совсем другого рода: «В данном случае недостаточно соотнестирассматриваемыйфактсдругимифактамииливещами. Яне смогу понять социальную вещь, не сведя ее к человеческой деятельности, ее сотворившей, и не соотнеся далее эту человеческую деятельность с теми мотивами, из которых она проистекает. Я не могу понять орудие труда, не зная той цели, для которой оно было создано, не понимаю знак или символ, не зная, обозначениями чего они являются, не понимаю институт, если мне не известны его задачи, и не понимаю произведение искусства, если я не осведомлен о тех замыслах, которые художник попытался в нем воплотить»2.

Понятно, что постичь мотивы поведения других людей во всех нюансах невозможно, для этого надо стать ими. Но можно понять типичные мотивы поведения в типичных ситуациях, с типичными целямиисредствами. Естьодинаковыемотивыиповедение, утверждаетШюц, священников, солдат, фермеровит.д. Ученыйвернозамечает, что можно понять другого человека даже никогда его не видя. «Например, – пишет Шюц, – я могу понять акты зарубежного государственного деятеля и судить о его мотивах, вообще ни разу с ним не встречавшись и даже никогда не видев его фотографическо-

1Гемпель, К.Г. Логика объяснения. – М. : Дом интеллектуальной книги. Русское феноменологическое общество, 1998. – С. 104.

2Шюц, А. Социальный мир и теория социального действия // Кемеров В.Е., Керимов Т.Х. Хрестоматия по социальной философии. – М. : Академический проект. 2001. – С. 103.

109

го портрета. То же самое касается и понимания индивидов, живших задолго до моего появления на свет; я могу понять акты и мотивы как Цезаря, так и пещерного человека, не оставившего никаких свидетельств своего существования, кроме кремния, выставленного на всеобщее обозрение в музее»1.

Для рационального объяснения, подчеркнем еще раз, требуется вскрыть мотивы, на основании которых совершено действие, и оценить разумность последнего. Получается нечто вроде логического взвешивания, с одной стороны, мотивов, расчетов, обстоятельств, в которых находилось историческое лицо, а с другой – адекватности предпринятых поступков. Для подобного взвешивания вовсе недостаточно эмпатии: надо выявить все детали ситуации, в которой находился человек. Здесь работа историка похожа на деятельность судьи, и в этом отношении мало походит на номологическое объяснение.

В общем, ясно: чтобы объяснить, надо сначала понимать то, что мы хотим объяснить. К.-О. Апель верно заметил, что «до всякого “объяснения” феноменов наука должна “понимать” подлежащие объяснению “базисные предложения” одновременно и как протоколы фактов, и как человеческое истолкование этих феноменов. Ибо любое описание нового факта, так сказать, молчаливым образом само уже понимается как общеобязательное истолкование в рамках институционализированного интерпретативного сообщества, которое превращает экспериментаторское сообщество естествоиспытателей в фактическое обстоятельство, релевантное с точки зрения наук о духе. Необходимость “понимания” обнаруживается здесь в первую очередь не как необходимость психологического вчувствования, а как необходимость участия в интерсубъективном диалоге. Поскольку такая необходимость существует…, постольку она никоим образом не может быть заменена объективными методами объяснения “поведения”. Объективное объяснение фактов и интерсубъективное взаимопонимание в отношении того, что следует объяснить, представляют собой, скорее, “дополнительные” функции познания (в смысле Н. Бора). Они исключают друг друга и предполагают друг друга. Никто не может только “понимать”, не допуская

1 Шюц, А. Социальный мир и теория социального действия // Кемеров В.Е., Керимов Т.Х. Хрестоматия по социальной философии. – С. 105.

110