Дискурс-анализ текста. Пособие для студентов вузов

анализа бахтиноведами этих двух моделей языка [1; 161; 226 и др.]. Если у Соссюра язык – это статическая структура, «набор инструментов», имеющийся у любого говорящего, которым он пользуется по определенным правилам, то у Бахтина язык – это динамический, интерсубъективный процесс-диалог, в котором происходит становление и языка, и самих говорящих. М. Бахтин рассматривает язык в целом как знак в широком контексте социальной практики. «Абстрактный объективизм» языковой системы Соссюра для М. Бахтина – фикция, такая же, как и индивидуальный речевой акт. «Бытие, отраженное в знаке, не просто отражено, но преломлено в нем» «скрещением разнонаправленных социальных интересов в пределах одного знакового коллектива» [20, с. 27–28].

По-разному толкуют Соссюр и Бахтин и значение. Если Соссюр рассматривает значение (означаемое) на логическом уровне, как понятие («идею»), то для Бахтина значение возникает в месте контакта знака с реальностью, социальным контекстом. Значение полностью определяется контекстом. «В сущности, – пишет М. Бахтин, – сколько контекстов употребления данного слова, столько его значений» [20, с. 87]. Поэтому «множественность значений – конститутивный признак слова» [20, с. 112]. Значение диалогично по природе: «оно принадлежит слову, находящемуся между говорящими, то есть оно осуществляется только в процессе ответного, активного понимания» [20, с. 114].

Слова играют важную роль в живом процессе социального взаимодействия, где значение всегда сопровождается оценкой, «ценностным акцентом», а не представляет собой некое «идеальное бытие, отрешенное от исторического становления» [20, с. 117]. «Значение, в сущности, ничего не значит, а лишь обладает потенцией, возможностью значения в конкретной теме» [20, с. 112], которая принадлежит целому высказыванию.

Понятие потенции как возможности значения играет важную роль в концепции М. Бахтина. Теория значения разрабатывается им в ракурсе употребления. В связи с этим можно вспомнить, что Л. Виттгенштейн считал свое исследование направленным «не на явления, а, можно сказать, на возможности явлений. То есть мы напоминаем себе о типе

41

высказывания, повествующего о явлениях» [43, с. 166–167]. Близкие идеи высказывал и Р. Барт, считавший, что слово не имеет значения, оно – только возможность значения, приобретаемого в конкретном тексте. Более того, каждое новое прочтение текста создает новое значение, читающий как бы пишет свой собственный текст заново [15, с. 417–418].

Обобщая споры между Бахтиным и структурализмом, американская исследовательница К. Эмерсон подчеркивает, что Бахтин смотрел на мир, в котором мы живем, как мир потенциальной формы. Реализация формы не происходит мгновенно, как раскрытие чего-то предсуществующего: отдельные элементы формы проявляются как результат осмысления, работы, морального выбора. Чтобы выжить, они нуждаются в контексте – «питательной среде» [209, с. 71].

Таким образом, основные расхождения в подходах к языку у Соссюра и Бахтина сводятся к двум моментам: 1) чем определяется значение языковых знаков и 2) существуют ли прямые, неопосредованные отношения между означаемыми и означающими. Если для Соссюра ответы на эти вопросы даются на абстрактном, понятийном уровне, благодаря чему объект лингвистики получает четкие и узкие границы, то для М. Бахтина ответы на эти же вопросы охватывают реальную речевую практику в социальном контексте взаимодействия конкретных говорящих. Отсюда – объединяющая роль диалога, конститутивная роль контекста и огромный творческий потенциал самой диалогической модели языка.

Наряду с серьезными расхождениями во взглядах на язык Соссюра и Бахтина сближает синхронический подход к его анализу, признание его социальной онтологии и внимание к контексту [226, с. 44–45]. Кроме этого, со времен Соссюра и Бахтина произошла и не заметная на первый взгляд интеграция обоих подходов. Понятие «открытая система» – яркое тому доказательство. А выделенное Соссюром понятие «значимость» (valeur), хотя и рассматривалось на знаковом уровне (как отношение знака к другим знакам), можно считать началом контекстуализма. Бахтин фактически перенес его в область реальной жизни (социокультурных отношений) и в область литературного творчества.

42

Диалогизм как творческая модель общения

Диалогизм М. Бахтина как модель общения отличается от существующих коммуникативных моделей. Это динамичная, интеракциональная, нелинейная модель общения, понимаемого как языковое творчество; она не предполагает передачи, сообщения или обмена информацией. Она отражает процесс «становления», «порождения», «обретения», «рождения» нового смысла, который складывается в целом контексте данного высказывания в результате активного, «участного» взаимодействия говорящего и слушателя.

Новаторство подхода М. Бахтина к языку становится очевидным, если сравнить его модель коммуникативного процесса («двуликий Янус») с наиболее известной моделью – схемой коммуникации Р. Якобсона, которая широко применяется как для анализа языка и коммуникативных систем в целом, так и для функционального исследования отдельных речевых актов и коммуникативных событий.

Выделяемые Р. Якобсоном шесть компонентов коммуникативного акта: адресант – сообщение – контекст – адресат – код – контакт – реализуют шесть функций языка: экспрессивную (адресант), референциальную (контекст), поэтическую (сообщение), конативную (адресат), фатическую (контакт), метаязыковую (код). Все эти функции выделены с позиции говорящего, в зависимости от его коммуникативных целей. Адресат фигурирует как пассивный участник, только в связи с тем, что он нужен для контакта, в качестве аудитории для говорящего. Как справедливо отмечают специалисты по теории коммуникации, хотя «фактор адресата» и заложен в модели, обратная связь в ней не учитывается – модель носит однонаправленный характер (от отправителя к получателю) [85].

Понятно, что в данном случае диалогического общения нет. Тем более нет совместно вырабатываемого смысла, взаимного влияния в рамках динамической целостности диалогического контекста, нет дискурсивно творящей и творящейся личности. Но главное – не учитывается социальная, культурная обусловленность общения, его творческий характер, особенности языкового взаимодействия как условия смыслопорождения.

43

Диалогизм как творческая модель коммуникации дополняет монологизм модели Якобсона. Она предполагает наличие двух коммуникативных центров, или разделенный центр. Более того, третьим компонентом модели выступает отношение между этими центрами. Причем, отношение может принимать разную форму (вопрос – ответ; вопрос – вопрос и др.) и передавать разное содержание: согласие – несогласие, утверждение – дополнение, подтверждение – опровержение и т. д.

Анализируя слово в жизни и слово в искусстве, Бахтин высказывает мысль, что диалог – такое триадическое отношение, в котором даже молчание и отчуждение другого выступают в качестве мотивирующей силы. В материалах «Из записей 1970–1971 годов» эта мысль получает развитие: «Молчание – осмысленный звук (слово) – пауза – составляют особую логосферу, единую и непрерывную структуру, открытую (незавершимую) целостность» [18, с. 338]. Эта структура придает особое напряжение динамике интерсубъективности в процессе диалогического взаимодействия. Сегодня феномен молчания как отдельная проблема коммуникации привлекает внимание не только филологов, но также и психологов, психотерапевтов, искусствоведов, педагогов и других специалистов в области коммуникации [231; 118 и др.].

Проблема диалогического напряжения рассматривается в современных исследованиях как конфликт между интерсубъективностью (т. е. потребностью развить общее понимание с другими) и «другостью» (т. е. противоположной потребностью отделить себя от другого) [265]. В связи с этим К. Эмерсон подчеркивает приверженность Бахтина идее Шеллинга об «объективности как интерсубъективности» [209, с. 48]. По-видимому, это имел в виду и Э. Бенвенист при рассмотрении проблемы субъективности в лингвистике, подчеркивая тот факт, что означающие обретают значение только в дискурсивные моменты, т. е. в моменты их произнесения в речевом событии между Я и Ты [24]. Динамическое напряжение между коммуникативными центрами является синергетическим источником смысла в любом высказывании, тексте, языке.

В языке подобное напряжение создается центростремительными (централизующими) и центробежными (децент-

44

рализующими) силами, или тенденциями. Первые преобладают в становлении и развитии общенародного языка, вторые – в развитии «разноречия», т. е. внутреннего расслоения языка – в разнообразии диалектов, жанров, стилей и других функциональных вариантов языка.

В текстах эти тенденции проявляются по-разному, в зависимости от типа текста. Некоторые типы текста представляют собой «авторитетное слово» – указы, декларации, постановления, гимны и другие официальные документы. В художественных текстах представлено «разноречие» персонажей, автора, рассказчика, каждый из которых обладает своим «голосом», то есть определенной ценностно-смысло- вой позицией: «Сюда входит и высота, и диапазон, и тембр,

иэстетическая категория (лирический, драматический и т. п.) Сюда входит и мировоззрение, и судьба человека. Человек как целостный голос вступает в диалог. Он участвует в нем не только своими мыслями, но и своей судьбой, всей своей индивидуальностью» [18, с. 307]. Если в тексте доминирует голос автора, текст является монологическим (как, например, в романах Л. Толстого), если же все голоса звучат равноправно, текст становится полифоническим (как романы Ф. Достоевского).

Разноречие, или многоголосие, существующее одновременно в условиях и рамках определенной языковой общности, определенного пространства и времени, предполагает разнообразие форм взаимодействия, присутствие в языке и культуре следов «чужого» слова, «чужой» культуры, появление множества гибридных форм, переходных состояний и пограничных явлений, без учета которых невозможно описать язык, постичь правила коммуникации или создать общий «портрет культуры». Эта проблематика, намеченная в работах М. Бахтина, изучается сейчас в социолингвистике, этнографии общения, лингвоантропологии и лингвокультурологии как вопросы билингвизма, мультикультуры

икросс-культурного влияния, непосредственного межличностного общения, этнодиалога, речевых, ментальных и коммуникативных стереотипов и т. д. Особый интерес для лингвистов этого направления представляют средства обозначения интерсубъективного и пространственно-временно- го параметров коммуникации (дейксис), лингвопроксемика, фатика (языковые средства, реализующие фатическую,

45

или контактоустанавливающую, функцию), а также средства и способы достижения и развития взаимопонимания, различные инновации, семантические и структурные языковые изменения, обусловленные взаимодействием различных культур.

Таким образом, язык, представленный в диалогической модели, – это коммуникация, протекающая в конкретных значимых условиях и рамках социального взаимодействия говорящих субъектов, высказывания которых направлены как на слушающего, участвуя таким образом в формировании будущего ответа, так и на предыдущий контекст, являясь, следовательно, репликой на предыдущее высказывание. Чтобы понять высказывание, нужно услышать «голос» говорящего со всеми его отголосками и модуляциями, нужно увидеть его связь с ближним и дальним контекстом, нужно почувствовать напряжение поиска своего «слова» и общего смысла, возможного и необходимого только в данной ситуации общения как «со-гласия», т. е. совместного звучания нескольких голосов.

Диалогизм и теория речевых актов

Современная лингвистика развивается в направлении сочетания интенционального и рецептивного моментов общения. Так, теория речевых актов, основанная на деятельностном подходе к языку, возникла как интенционализм, поскольку она построена на исходной интенции говорящего. Позже эта теория была дополнена рецептивным элементом (максимами сотрудничества и релевантности), т. е. учетом реакции слушающего, его интерпретации.

Однако в целом теория речевых актов остается интенциональной, несмотря на введение разговорных максим. В одной из статей Дж. Серль обращает внимание на такие речевые акты, которые непосредственно связаны с реакцией, так называемые «смежные пары»: вопрос-ответ, приветс- твие-приветствие, предложение-согласие/отклонение. По мнению Серля, максимы Грайса не накладывают ограничений на ответы в разговоре, т. е. они не дают представления о тех сдерживающих мотивах, которые детерминируются фактом, что данная последовательность высказываний является разговором. Для понимания диалога в его теоретическом

46

представлении, считает Серль, его нужно рассматривать как «выражение разделенной интенциональности иного типа, а не суммы индивидуальных интенций участников [255, с. 4]. Cерль приходит к выводу о том, что «форма интенциональности, характерная для индивидуального иллокутивного акта, совершенно отличается по структуре от формы, характерной для коллективной интенциональности целых разговоров, или даже отрезков разговоров» [255, с. 147], поэтому разговор или диалог как целое непредставим в терминах теории речевых актов.

На наш взгляд, теория речевых актов играет незаменимую роль в описании первичных речевых жанров, однако она действительно не имеет прямого отношения к теории диалога, а тем более к диалогизму Бахтина. Об этом весьма категорично высказался Ю. М. Лотман: «…попытка приблизиться к ситуации диалога имеет для нас принципиальное значение, поскольку связана с одним из существенных расхождений тартуско-московской семиотики с ее холистической направленностью от аналитизма лингвистической философии (и, в частности, теории речевых актов). С точки зрения тартуско-московской семиотики, следующей в этом смысле Бахтину и др. мыслителям-«диалогистам» (в конечном счете – платоновскому Сократу), монолог не является исходной формой речевой деятельности, но производной от диалога или полилога («полифонии»). Технически это означает, что речевую деятельность следует рассматривать не как складывающуюся из отдельных высказываний, но (аналитически) расчленяемую на взаимосвязанные реплики, каждая из которых имеет смысл лишь в контексте» [110, с. 727].

Д. Шиффрин, сравнивая теорию речевых актов с анализом дискурса, отмечает тот факт, что, хотя эта теория не предназначалась для анализа дискурса, отдельные ее положения ведут к этому анализу. Эта теория также вооружает исследователей методикой сегментирования текста и, таким образом, определения тех единиц, которые можно объединить в более крупные структуры [251, с. 6–7].

Гораздо ближе к теории диалога концепция М. Холлидея, который ввел понятие межличностной функции в анализ языка и текста [220, с. 421], методика конверсационного анализа, появившаяся в рамках интеракциональной социо-

47

лингвистики [251], и другие теории, в фокусе которых находится проблема взаимодействия в процессе общения (искусственный интеллект, диалоговая игра и др.), а также проблема совместно вырабатываемого, разделенного смысла.

Разработка всего комплекса идей Бахтина проводится в рамках «Bakhtin studies» – обширной области гуманитарных исследований, охватывающей философский, литературоведческий, лингвистический, этический, эстетический, религиозный и другие аспекты его диалогизма (журнал «Dialogism»). В российской гуманитаристике эта область называется «бахтинологией» или «бахтинистикой» [77].

Один из бахтинологов, американский профессор М. Холквист, размышляя о концепции «слова» Бахтина, приходит к выводу, что слово для Бахтина – это Логос, т. е. «сознательный смысл», в то время как язык – логосфера, некий «океан сознания», источник энергии и движения. Когда собеседники оказываются в ситуации общения, происходит «вовлечение двух сознаний в активное понимание: говорящий слушает и слушающий говорит». Слово, любое высказывание как бы программируется потенциальным ответом другого, всегда обращено к нему. Слово имеет «мирообразующее» значение у Бахтина, что позволяет понять важность литературы, которая учит нас работать над «отвечанием и авторством перед лицом текста нашей социальной и физической Вселенной». Только такая работа, ответно-авторская помогает нам, согласно Бахтину, «сказать свое слово в этом оговоренном чужими словами мире» [225].

Диалогизм по-новому ставит проблему целостности как динамического единства пространственно-временного мира диалога, проблему контекста как социокультурного фона говорящих, проблему говорящего субъекта как «голоса», представляющего ценностно-смысловую позицию раскрывающейся в диалоге личности, проблему ценности, значимости как смысла самого диалога, результата диалогического взаимодействия и целый ряд других проблем, разрабатываемых в настоящее время в русле диалогизма (теория идентичности личности, теория обоснования (grounding), или создания общей основы общения, теория языковых и психологических инноваций как расширения смыслового пространства и др.). Эта проблематика развернута М. Бахтиным в «Эстетике словесного творчества» [18] – собрании

48

его трудов, посвященных анализу художественного «слова» – т. е. языка художественного текста.

Наиболее значительный для металингвистики вывод, сделанный Бахтиным в результате анализа художественного слова, связан с типологией высказываний в художественном тексте. Эта типология не только объясняет процессы взаимодействия высказываний в тексте, ведущие к полифонии, но и является методом исследования текста как в плане его структуры, так и в плане индивидуального стиля, что раскрывается в разделе 2.3.

Высказывание как единица общения

Теория высказывания как единицы общения является стержнем лингвистической концепции М. Бахтина. Эта теория по сути персоналистична: она выявляет связь языка с личностью, мировоззрением («кругозором»), – продолжая традицию в языкознании, идущую от B. фон Гумбольдта и А. Потебни (идея об отражении духа народа в языке). Границы высказываний определяются сменой речевых субъектов: «…смена речевых субъектов, обрамляющая высказывание и создающая его твердую, строго отграниченную от других связанных с ним высказываний массу, является первой конститутивной особенностью высказывания как единицы общения, отличающей его от единиц языка» [18, с. 254]. Другую особенность высказывания – завершенность – М. Бахтин называет «внутренней стороной смены речевых субъектов» – смена субъектов возможна только тогда, когда говорящий сказал все, что хотел сказать в данный момент и при данных условиях. Критерием завершенности высказывания является возможность на него ответить, «занять в отношении него ответную позицию», т. е. быть частью диалога. Возможность ответа обеспечивается целостностью высказывания. М. Бахтин рассматривает эти особенности в единстве как завершающую целостность, которая определяется тремя факторами:

1) предметно-смысловой исчерпанностью темы высказывания; 2) речевым замыслом или речевой волей говорящего; 3) типическими композиционно-жанровыми формами завершения. Из этой характеристики высказывания видно, что оно представляет собой единство объективной

49

(предметно-смысловой) и субъективной (замысел, воля говорящего) сторон.

«Объективно предмет неисчерпаем, но, становясь темой высказывания (например, научной работы), он получает относительную завершенность в определенных условиях, при данном положении вопроса, на данном материале, при данных, поставленных автором целях, то есть уже в пределах определенного авторского замысла» [18, с. 256]. Контекст не только уточняет и конкретизирует тему, но и определяет выбор речевого жанра, в котором осуществляется интенция говорящего. «Речевые жанры организуют нашу речь почти так же, как ее организуют грамматические формы (синтаксические)» [18, с. 257], так как избранный жанр «предсказывает», какие типы предложения и их композиционные связи необходимы для осуществления замысла, «речевой воли» говорящего.

Третьей особенностью высказывания является его способность выражать позицию говорящего в конкретной ситуации речевого общения. Эта особенность связана с композицией и стилем высказывания. Поскольку высказывание – только «звено в цепи речевого общения», оно предполагает активно-ответную позицию говорящего, которая проявляется в предметно-смысловой сфере и оценке говорящего. Эти два момента: предметно-смысловое содержание высказывания и «субъективное эмоционально оценивающее отношение говорящего» [18, с. 263–264] к предмету своей речи – определяют стиль высказывания.

Выделяя экспрессивный момент высказывания, М. Бахтин подчеркивает, что в языке как системе слова и предложения не могут выражать оценку, так как они «ничьи». «Язык как система обладает, конечно, богатым арсеналом языковых средств – лексических, морфологических и синтаксических – для выражения эмоционально оценивающей позиции говорящего, но все эти средства как средства языка совершенно нейтральны по отношению ко всякой определенной реальной оценке» [18, с. 264]. Только в «процессе живого употребления», когда происходит «контакт с действительностью», т. е. в высказывании, порождается «искра экспрессии: ее нет ни в системе языка, ни в объективной, вне нас существующей действительности» [18, с. 266].

50