Дискурс-анализ текста. Пособие для студентов вузов

Глава V

ДИСКУРСИВНО-ДИАЛОГИЧЕСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕКСТА

Задачей настоящей главы является опытное представление аналитической процедуры дискурсивно-диалогической интерпретации текста – анализа целого текста в терминах диалогических отношений дискурсов представленных в данном тексте субъектов. Представляемый анализ осуществлялся интегративно, на основе изложенных выше теоретических положений дискурс-анализа и разработанной методики выявления и описания диалогической позиции автора. Напомним, что дискурсивно-диалогический анализ художественного текста – это интерпретация последнего в терминах диалогической стратегии и диалогических тактик авторского дискурса, отражающих динамику смыслопорождения в тексте. Интерпретация осуществляется на основе двух этапов анализа:

1.Выделение и описание системы дискурсивных маркеров диалогизации текста с целью представления диалогической ситуации в виде модели дискурсивного взаимодействия участников диалога, которая характеризует их установки в отношении друг к другу (на конфликт или сотрудничество, сближение или отдаление) и, соответственно, состояние их ментальных миров (соили противопоставленность, близость или отдаленность, сопоставимость или несопоставимость и т. д.), определяемое соотношением ключевых слов их дискурсов;

2.Описание в терминах диалогической связности структурированных форм взаимодействия дискурсов, которые представляют собой единство формы, содержания и функции и отражают диалогический поиск разрешения конфликта, возможности сближения собеседников на основе «разделенных смыслов» – общих культурных ценностей.

В качестве образцов дискурсивно-диалогического анализа целого текста (для иллюстрации разработанной методики

241

анализа) предлагается интерпретация нескольких произведений современной англоязычной прозы, которые представляют разные типы авторского диалога, выявляют разные аспекты диалогичности художественного текста, а также смыслопорождающий потенциал авторского диалога.

5.1. АВТОРСКИЙ ДИАЛОГ В РОМАНЕ К. ИШИГУРО «НА ИСХОДЕ ДНЯª (“THE REMAINS OF THE DAY”)

Роман современного английского писателя К. Ишигуро «На исходе дня» (“The Remains of the Day”) – это дискурсивное представление личности одного из представителей определенного социального класса и культуры общества послевоенной Англии.

Роман написан от первого лица главного героя – дворецкого по имени Стивенс в родовом имении английского аристократа (Darlington Hall), которое постепенно приходит в упадок одновременно с упадком Британской империи (период между Первой и Второй мировыми войнами и до конца 50-х годов прошлого века) и продается американцу.

Рассказ дворецкого о жизни в имении перемежается с его внутренним монологом, в котором он пытается анализировать события и отношения в доме лорда Дарлингтона. Он постоянно сравнивает нового хозяина со старым и замечает, что сам становится другим: при новом хозяине он все делает по-другому, говорит иначе (не знает, как реагировать на непривычную манеру обращения к нему), воспринимает свою роль иначе. Внешние изменения в укладе жизни при новом хозяине приводят к внутренним у слуги – он теряет веру. В разговоре со случайным знакомым он признается:

“You see, I trusted. I trusted in his lordship’s wisdom. All those years I served him, I trusted I was doing something worthwhile. I can’t even say I made my own mistakes. Really – one has to ask oneself – what dignity is there in that?”

(Ishiguro, Remains, p. 243) {143} Но осознание этого приходит к нему только в конце повествования, после того, как он получил возможность посмотреть на сложившуюся ситуацию со стороны, проанализировать всю свою жизнь в Дарлингтон-Холле беседуя с

242

другими людьми, увидеть их глазами свой мир и мир своего бывшего хозяина и таким образом заново оценить их. И если сначала перемены в жизни Дарлингтон-Холла ставили его в тупик, то в конце рассказа он все оценивает иначе. Досадное для лорда состояние его дел он квалифицирует как «a sad waste» и задается вопросами, которые выходят далеко за рамки его функций. Равно как и его выводы:

One is simply accepting an inescapable truth: that the likes of you and I will never be in a position to comprehend the great affairs of today’s world, and our best course will always be to put our trust in an employer we judge to be wise and honorable, and to devote our energies to the task of serving him to the best of our ability. <…> How can one possibly be held to blame in any sense because, say, the passage of time has shown that Lord Darlington’s efforts were misguided, even foolish? <…> It is hardly my fault if his lordship’s life and work have turned out today to look, at best, a sad waste – and it is illogical that I should feel any regret or shame on my own account.

(Ishiguro, Remains, p. 201) {144} Этот внутренний монолог дворецкого (заключительная часть) является продолжением его диалогов с бывшим хозяином, с другими дворецкими и слугами в Дарлингтон-Хол- ле. Дворецкий говорит в диалоге с самим собой то, что не может высказать вслух: Lord Darlington’s efforts were misguided, even foolish и то, что it is illogical that I should feel any regret or shame on my own account. Но такая суровая оценка не соответствует уровню понимания ситуации дворецким и может быть дана только автором, тем более в логических терминах:

it is illogical that….

Я рассказчика переосмысляется на протяжении всего рассказа, и заключительные выводы, аргументированные «посредством вопросов», являются результатом диалогического осмысления всей истории Дарлингтон-Холла. Другими словами, они требуют рассмотрения контекста всего повествования. В подобных случаях, как представляется, необходимо проводить исследование в терминах нарратологии, объектом которой является «культурное пространство, образуемое текстами определенной риторической модальности, а предмет ее постижения – коммуникативные стратегии и дискурсивные практики нарративной интенциональности» [166, с. 8]. Нарратология, таким образом, сочетает цели

243

коммуникативного, риторического и поэтического подходов к художественному дискурсу.

Согласно определению А. Ж. Греймаса и Ж. Курте, нарративность – это «организующий принцип любого дискурса» [59, с. 505], и решающим фактором в организации нарратива является его двоякая событийность. «Перед нами два события – событие, о котором рассказано в произведении, и событие самого рассказывания (в этом последнем мы и сами участвуем как слушатели-читатели); события эти происходят в разные времена (различные и по длительности) и на разных местах, и в то же время они неразрывно объединены в едином, но сложном событии, которое мы можем обозначить как произведение в его событийной полноте <…> Мы воспринимаем эту полноту в ее целостности и нераздельности, но одновременно понимаем и всю разность составляющих ее моментов» [16, с. 403–404].

В качестве нарратива повествование существует благодаря связи с историей, которая в нем излагается (рассказываемое событие); в качестве дискурса (событие рассказывания) оно существует благодаря связи с наррацией, которая его порождает. Наррация определяется как «особая интенция говорящего или пишущего субъекта дискурса, а нарративная интенциональность высказывания состоит в связывании двух событий – референтного и коммуникативного – в единство художественного произведения в его событийной полноте» [166, с. 3].

Таким образом, нарратологический подход позволяет вывести анализ авторского дискурса за рамки повествования (т. е. композиционно-речевой формы текста) на уровень нарратива – «текстопорождающей конфигурации двух рядов событийности» [166, с. 3]. В этом отношении специфика художественного дискурса определяется, согласно Бахтину, архитектоникой референтного события. Архитектоническая форма художественности представляет собой «ценностное уплотнение» воображаемого мира вокруг Я героя («своего другого» для автора) как «ценностного центра» такого мира [18, с. 163].

Воображаемый мир предстает как опыт, а условием коммуникативной стратегии передачи этого опыта является «возможность совершенно иной жизни и совершенно

244

иной конкретной ценностно-смысловой картины мира, с совершенно иными границами между вещами и ценностями, иными соседствами. Именно это ощущение составляет необходимый фон романного видения мира, романного образа и романного слова. Эта возможность иного включает в себя и возможность иного языка, и возможность иной интонации и оценки, и иных пространственно-временных масштабов и соотношений» [21, с. 134–135].

Именно такие возможности и реализуются в несобс- твенно-прямой речи, которая является органичной частью повествования от первого лица. Установка не на раскрытие установленного знанием или убеждением значения чьейто жизни, но на изложение собственного ее понимания, вникания в ее смысл, закономерно приводит к интонации доверительной и раскованной беседы автора с читателем, к иллюзии живого голоса и как бы непосредственного присутствия рассказчика. Это требует риторики двуголосого слова, манифестирующего двоякий жизненный опыт (запечатлеваемый и запечатлевающий). Основу такой риторики составляет преломляющая несобственно-прямая речь, включая «разные формы скрытой, полускрытой, рассеянной чужой речи и т. п.» [21, с. 331].

Через эти формы происходит активно-коммуникатив- ное приобщение к излагаемому референтному событию, и на уровне нарратива «творится экзистенциальная картина мира как центрированная вокруг Я героя система обстоятельств личностного присутствия в жизнепроцессе бытия» [166, с. 7]. Двуголосое слово – метод раскрытия личности в отличие от характера классической художественной прозы, так как жизнь личности не может обладать собственным смыслом ни в мире необходимости, ни в мире императивной нормы, ни в мире случайности. Она возможна только

ввероятностном и многосмысленном (полифоническом) мире всеобщей межличностной соотносительности [166].

Врассматриваемом романе главный герой-рассказчик

всилу обстоятельств оказывается как бы выбитым из колеи – из устоявшегося течения жизни. Всю жизнь он служил в Дарлингтон-Холле, усвоив ценности и поддерживая вековые традиции этого дома. Эти ценности передаются в его дискурсе через понятия dignity, trust, wisdom, respect, ко-

245

торые реализуются для героя в соответствующем поведении, квалифицируемом как dignified, honourable, wise. Все вместе ассоциируется у него с понятием duty как чем-то стабильным. Мир Дарлингтон-Холла – «свой мир» для дворецкого, в котором ему все понятно, где у каждого свои duties, существуют четкие границы (margins, boundaries) и в правах, и в обязанностях как хозяина (employer), так и слуг (employees). И этот мир вдруг рухнул.

Новый хозяин представляет «чужой мир», где все другое (very different). С одной стороны, дворецкий понимает, что это естественно, что так и должно быть (he is, after all, an American gentleman and his ways are often very different), а с другой – он постоянно теряется из-за непривычной для него манеры обращения – постоянного подшучивания (bantering):

This was a most embarrassing situation, one in which Lord Darlington would never have placed an employee.

(Ishiguro, Remains, p. 14). {145}

Indeed, to put things into a proper perspective, I should point out that just such bantering on my new employer’s part has characterized much of our relationship over these months – though I must confess, I remain rather unsure as to how I should respond.

(Ishiguro, Remains, p. 14) {146} Он пытается объяснить это для себя как некую спортив-

ную игру, правил которой он не знает:

“Embarrassing as those moments were for me, I would not wish to imply that I in any way blame Mr. Farraday, who is in no sense an unkind person; he was, I am sure, merely enjoying the sort of bantering which in the United States, no doubt, is a sign of a good, friendly understanding between employer and employee, indulged in as a kind of affectionate sport”.

(Ishiguro, Remains, p. 14) {147} Но никакие объяснения чужого мира в терминах своего (т. е. с позиций раз и навсегда закрепленных обязанностей для хозяина и слуг Дарлингтон-Холла) не могли привести к пониманию. Мир м-ра Фаррадея был организован совершенно иначе. Его манера подшучивать (bantering) воспринималась Стивенсом как inconsistency, ambiguity, improper way, wholly inappropriate – понятия, совершенно чуждые его миру. Так обозначился конфликт миров: с одной стороны, закрытый мир прошлого Дарлингтон-Холла в лице его дво-

246

рецкого с четкой определенностью границ и обязанностей в отношениях: хозяин-слуга; с другой стороны, открытый мир нового Дарлингтон-Холла в лице его нового хозяина с его пренебрежением границ и рамок в отношениях со слугой. Их диалог никак не налаживался. Стивенса смущала и беспокоила такая ситуация, и он пытался найти способ разрешения конфликта, постоянно думая о возможных вариантах реагирования на “bantering”:

It is quite possible, then, that my employer fully expects me to respond to his bantering in a like manner, and considers my failure to do so a form of negligence. This is, as I say, a matter which has given me much concern. But I must say this business of bantering is not a duty I feel I can ever discharge with enthusiasm. It is all very well, in these changing times, to adapt one’s work to take in duties not traditionally within one’s realm; but bantering is of another dimension altogether. For one thing, how would one know for sure that at any given moment a response of the bantering sort is truly what is expected? One need hardly dwell on the catastrophic possibility of uttering a bantering remark only to discover it wholly inappropriate.

(Ishiguro, Remains, p. 16) {148} Стивенс, как видим, пытается ввести «bantering» в круг своих обязанностей (duties) как новую обязанность, появившуюся в новые времена (in these changing times) и представляющую совершенно иное измерение (of another dimension altogether), далеко за рамками его сферы (not traditionally within one’s realm). Его беспокоит только одно – возможность оказаться не на высоте этой обязанности, что равносильно

катастрофе (the catastrophic possibility).

Выход был найден хозяином. Он «открыл границу» для Стивенса в другой мир. Конфликт разрешился вненаходимостью – сменой хронотопа. Эта смена и заключает в себе основное событие, о котором повествует рассказчик. Поскольку несоответствие «ценностей» было очевидно и м-ру Фарадею, он предложил Стивенсу отправиться в путешествие по западной Англии на его машине, пока он будет в отъезде. Пребывание вне Дарлингтон-Холла, наблюдение за другой жизнью и беседы с другими людьми, размышления о своей жизни в Дарлингтон-Холле на расстоянии, со стороны, привели Стивенса к сближению с миром нового хозяина: он принял «bantering» как способ радоваться жизни «на

247

исходе дня», после работы, когда можно расслабиться, как это делают многие люди, виденные им в парках и на улицах после трудового дня, которые просто сидят на скамейках и весело обсуждают свои будни. Все увиденное приводит Стивенса к серьезным размышлениям о смысле жизни вообще и своей, в частности. Вспомнив совет случайного знакомого (bench companion) радоваться на исходе дня, он констатирует:

…for a great many people, the evening is the most enjoyable part of the day. Perhaps, then, there is something to his advice that I should cease looking back so much, that I should adopt a more positive outlook and try to make the best of what remains of my day. After all, what can we ever gain in forever looking back and blaming ourselves if our lives have not turned out quite as we might have wished? The hard reality is, surely that for the likes of you and I, there is little choice other than to leave our fate, ultimately, in the hands of those great gentlemen at the hub of this world who employ our services. What is the point in worrying oneself too much about what one could or could not have done to control the course one’s life took? Surely it is enough that the likes of you and I at least try to make our small contribution count for something true and worthy. And if some of us are prepared to sacrifice much in life in order to pursue such aspirations, surely that is in itself, whatever the outcome, cause for pride and contentment.

(Ishiguro, Remains, p. 244) {149} Это размышление вначале относится только к герою.

Двуголосие начинается с риторического вопроса (After all, what can we ever gain…?): к голосу героя подключается голос автора, так как происходит сдвиг дейктического центра: I меняется на we, которое в следующем предложении уточняется (you and I), и субъективная модальность становится интерсубъективной: I should cease…, I should adopt… вначале (план морального долга) переводится в неопреде- ленно-личный план предположений, сомнений и возможностей в дальнейшем (we might have wished, one could or could not have done…, perhaps, surely it is enough…, surely that is…). В коммуникативный фокус вводятся бытийные категории: reality, choice, fate, this world, one’s life, something true and worthy, sacrifice, aspirations, pride and contentment, – которые очерчивают новые границы смыслополагания, расширяют их, переводят временной план во вневременной, что подчерки-

248

вается неопределенно-личными местоимениями и наречиями: ever, one, whatever, it, some of us, one’s life, something.

Этот сдвиг в повествовании свидетельствует не только об изменении в дискурсе, его диалогизации, но и об изменении в сознании героя. Его жизнь, отданная служению Дар- лингтон-Холлу, тоже была «на исходе дня», и он заслужил отдых, мог расслабиться и пошутить. Такое понимание и принятие чужих ценностей как своих приходят к нему в результате преодоления «застывшего образа мира», так как его путешествие за пределы Дарлингтон-Холла стало тем событием, которое, по словам П. Рикера, осуществляет это преодоление: «Необходим застывший образ мира, чтобы кто-то мог преодолеть его барьеры и внутренние запреты: событие и есть это пересечение, это преодоление» [145, с. 173].

Другими словами, осознание другости мира и других ценностей – это диалогическое преодоление себя. Оно приносит облегчение Стивенсу – он возвращается в Дар- лингтон-Холл другим – его размышления, оформленные несобственно-прямой речью, являются результатом примирения с новым миром Дарлингтон-Холла (duty и bantering больше не противопоставляются). Роман заканчивается на оптимистической ноте:

It occurs to me, furthermore, that bantering is hardly an unreasonable duty for an employer to expect a professional to perform. I have of course already devoted much time to developing my bantering skills, but it is possible I have never previously approached the task with the commitment I might have done. Perhaps, then, when I return to Darlington Hall tomorrow – Mr. Farraday will not himself be back for a further week I will begin practising with renewed effort. I should hope, then, that by the time of my employer’s return, I shall be in a position to pleasantly surprise him.

(Ishiguro, Remains, p. 245) {150} Концепт “bantering” мягко (с помощью литоты: bantering is hardly an unreasonable duty) вводится в ментальное про-

странство и осмысливается как задача (the task) на будущее – формы будущего времени (I will begin…, I shall be …) и модальность надежды (I should hope…) рисуют вполне оптимистическую перспективу. Стивенс готов к диалогу с м-ром Фаррадеем на его языке и собирается удивить его этим (I shall be in a position to pleasantly surprise him).

249

Как явствует из анализа событийной стороны повествовательного дискурса, решающая роль в организации дискурсивного процесса смыслополагания в данном романе отведена хронотопу – пространственно-временной рамке романа. Хронотопическое название “The Remains of the Day”, вызывающее элегические ассоциации вне контекста, становится в ходе дискурса главного героя символом новых возможностей, разделенной радости бытия как общения в дружеском кругу. Чувство разделенной радости приходит на границе жизненного мира, где человек обретает свободу выбора: места общения, времени общения, собеседника. Нужно только пересечь границу, преодолеть замкнутость своего мира, начать диалог с другим.

Характерно, что и главы в романе названы хронотопично, обозначая маршрут путешествия Стивенса: “Prologue: July 1956. Darlington Hall” («Пролог: июль, 1956 г., Дарлинг- тон-холл»); “Day One – Evening. Salisbury” («День первый. – Вечер. Сейлсбери»); “Day Two – Morning. Salisbury” («День второй. – Утро. Сейлсбери»); “Day Two – Afternoon. Mortimer’s Pond, Dorset” («День второй. – После полудня. Пруд Мортимера, Дорсет»); “Day Three – Morning. Tornton, Somerset” («День третий. – Утро. Торнтон, Сомерсет»); “Day Three – Evening. Moscombe, near Tavistock, Devon” («День третий. – Вечер. Мокомб, у Тавистока, Девон»); “Day Four – Afternoon. Little Compton, Cornwall” («День четвертый. – После полудня. Малый Комптон, Корнуол»); “Day Six – Evening. Weymouth” («День шестой. – Вечер. Уэймут»). Событие, таким образом, укладывается в шесть дней, дискурсивно же рассказ охватывает всю жизнь Стивенса (он вспоминает, рассуждает, говорит о периоде времени длиною в жизнь, фокусируя внимание на тех моментах, которые оставили свой след в его памяти, его отношении к миру и людям). С другой стороны, путешествуя в свое прошлое, беседуя с разными людьми, он подспудно ищет ответ на свой вопрос в настоящем, мысленно анализируя все, что слышит и видит. Например, вспоминая эпизод из прошлого, связанный с чтением книг, он подчеркивает тот факт, что чтение для него было возможностью повышать уровень владения языком:

It is my view – I do not know if you will agree – that in so far as our generation is concerned, there has been too much stress placed

250