Дискурс-анализ текста. Пособие для студентов вузов
.pdf134. Конечно, он отдавал дань и Моде, которая на время
может осуществить любую фантазию, добившись всеобщего ее признания, и Дендизму, как своего рода стремлению доказать абсолютность условного понятия о Красоте.
(Уайльд)
135. Опасность, неминуемо обнажающую основные черты любого общества, группы или индивидуума, – вот что чуяли Форсайты; предчувствие опасности заставило их навести лоск на свои доспехи.
(Голсуорси)
136.А он ведь все-таки умер из-за нее, так что, видно, и Марсель вовсе не был comedien [комедиант (фр.)]. Смерть – лучшее доказательство искренности. (Грин)
137.В тот день в послеобеденное время в церкви св. Петра на Невилл-скуэр состоялось крещение, и церковный служитель Алберт Эдвард Форман еще не снял своего одеяния. Новое облачение с такими пышными и жесткими складками, словно оно не сшито из альпаки, а отлито из бронзы, он берег для похорон
ивенчаний (фешенебельная публика обычно предпочитала проводить эти церемонии в церкви св. Петра на Невилл-скуэр), и сейчаc на нем было облачение попроще.
(Моэм) 138. Тем, кто удостаивался приглашения на семейные торжества Форсайтов, являлось очаровательное и поучительное зрелище: представленная во всем блеске семья, принадлежащая
к верхушке английской буржуазии. ...
Пятнадцатого июня 1886 года случайный наблюдатель, попавший около четырех часов дня в дом старого Джолиона Форсайта на Стэнхоп-гейт, мог увидеть лучшую пору жизни Форсайтов – пору их цветения.
Прием был устроен в честь помолвки мисс Джун Форсайт – внучки старого Джолиона – с мистером Филипом Босини.
(Голсуорси) 139. Если вам на самом деле хочется услышать эту историю, вы, наверно, прежде всего захотите узнать, где я родился, как провел свое дурацкое детство, что делали мои родители до моего рождения – словом, всю эту давид-копперфилдовскую муть. Но, по правде говоря, мне неохота в этом копаться. Вопервых, скучно, а во-вторых, у моих предков, наверно, случилось бы по два инфаркта на брата, если б я стал болтать про
351
их личные дела. Они этого терпеть не могут, особенно отец. Вообще-то они люди славные, я ничего не говорю, но обидчивые до чертиков. Да я и не собираюсь рассказывать свою автобиографию и всякую такую чушь, просто расскажу ту сумасшедшую историю, которая случилась прошлым рождеством.
(Сэлинджер) 140. В юношеские годы, когда человек особенно восприимчив, я как-то получил от отца совет, надолго запавший мне
впамять.
–Если тебе вдруг захочется осудить кого-то, – сказал он, вспомни, что не все люди на свете обладают теми преимуществами, которыми обладал ты.
К этому он ничего не добавил, но мы с ним всегда прекрасно понимали друг друга без лишних слов, и мне было ясно, что думал он гораздо больше, чем сказал. Вот откуда взялась у меня привычка к сдержанности в суждениях – привычка, которая часто служила мне ключом к самым сложным натурам и еще чаще делала меня жертвой матерых надоед.
(Фитцджеральд) 141. Я отправился прямиком к фонтану Медичи. Там никого не было, но дух этого места сразу захватил меня, и уйти я
не смог. Когда я раньше бывал в Париже с Анной, мы каждый день приходили сюда; и теперь, когда я молча стоял, в какое-
то мгновение я поверил, что, если я подожду еще, она должна прийти. Есть что-то захватывающее в звуках фонтана в безлюдном месте. Он нашептывает о том, что делают предметы, когда никто за ними не наблюдает. И ты слышишь неслышный звук – мягкое опровержение теории Беркли. Это место было окружено разноцветными ровными деревьями.
(Мэрдок) 142. Они болтали, как люди, которым неожиданно открылось, что они говорят на одном наречии среди толпы чужаков.
Когда такая парочка повстречается, разговор не умолкает ни на минуту, собеседники словно боятся, что их вот-вот разведут и они не успеют выговориться; это встреча двух горных ручьев, игра в пятнашки, при которой не скажешь, кто кого стремится догнать, не поймешь, о чем идет речь, даже не различишь, кто что сказал, – так переплетаются реплики говорящих. Летиция не могла надивиться душевной легкости мисс Мидлтон – ведь после их объяснения не прошло и часу...
(Мередит)
352
143. Видите ли, я верил. Я верил в мудрость его светлости. Все годы, что служил у него, я верил, что делаю что-то достойное. Я даже не могу сказать, что совершал собственные ошибки. В самом деле – нужно спросить у себя – что же в этом достойного?
(Ишигуро)
144.Человек просто принимает как неизбежность истину
отом, что ваши и мои пристрастия никогда не будут связаны с великими делами сегодняшнего мира, и самое лучшее для нас всегда будет сводиться к вере в хозяина, которого мы считаем мудрым и благородным, и для служения которому в полную меру прилагаем свои усилия <…> Как можно хоть как-то обвинять человека из-за того, что, скажем, с течением времени выяснилось, что усилия лорда Дарлингтона были напрасными, даже глупыми? <…> Вряд ли это моя вина, если жизнь и труд его светлости оказались сегодня, в лучшем случае, досадным разорением. Да это и нелогично, если я буду испытывать сожаление или стыд по этому случаю.
(Ишигуро) 145. Это было весьма неловкое положение, такое, в кото-
рое лорд Дарлингтон никогда бы не поставил слугу.
(Ишигуро) 146. Действительно, рассматривая все это в нужном свете, следует отметить, что вот такое подшучивание со стороны моего нового хозяина отличает, в большинстве случаев, наши отношения все эти месяцы, хотя, нужно признаться, я
по-прежнему не уверен, как мне следует реагировать. (Ишигуро)
147. Какими бы неловкими ни были эти моменты, я бы не хотел даже намекать, что каким-то образом обвиняю мистера Фаррадея, который никоим образом не является недобрым человеком; уверен, он просто получал удовольствие от такой шутливой беседы, которая в Соединенных Штатах, несомненно, является признаком хорошего, дружеского понимания между работником и нанимателем, увлеченными одним любимым видом спорта.
(Ишигуро) 148. Тогда вполне возможно, мой хозяин ожидает, что я буду реагировать на его подшучивание в такой же самой манере, а мое неумение так поступать будет считать нерадивостью. Но это уже вопрос, как я говорю, лишающий меня покоя.
353
И, должен сказать, дело с подшучиванием не является обязанностью, которую я, чувствую, когда-либо смогу исполнять с воодушевлением. Все это хорошо, конечно, что в наше новое время появляется работа, которая традиционно не входит в обязанности чьей-то профессии; но подшучивание всецело относится к другому измерению. Прежде всего, как можно наверняка знать, что в любой данный момент от тебя ждут реагирования в форме шутки? Ведь едва появится несчастная возможность произнести шутливую реплику, как тут же может обнаружиться ее полная неуместность.
(Ишигуро) 149. ... для очень многих людей вечер – самое приятное время дня. Тогда, возможно, есть что-то и в его совете перестать так часто оглядываться назад и принять более позитивную точку зрения, попытаться взять самое лучшее из того, что осталось в жизни. В конце концов, что можно приобрести, постоянно оглядываясь назад и обвиняя себя, если уж жизнь оказалась не такой, как хотелось? Суровая действительность заключается в том, конечно, что на наши с тобой желания не остается ничего, кроме небольшого выбора – вручить свою судьбу в руки тех великих джентльменов на вершине этого мира, которые пользуются нашими услугами. Какой смысл уж слишком беспокоиться о том, можно было или нет чтонибудь сделать, чтобы держать под контролем тот курс, по которому пошла жизнь? Вполне достаточно, что наши с вами желания, по крайней мере, являются попыткой внести наш небольшой вклад во что-то подлинное и достойное. И если некоторые из нас готовы пожертвовать многим в жизни ради таких устремлений, это, несомненно, и при любом результа-
те – основание для гордости и удовлетворения.
(Ишигуро) 150. Мне думается, далее, что вряд ли шутливая беседа – неразумная обязанность, которую, как ожидает наниматель, профессионал должен исполнять. Я, конечно, уже много времени посвятил развитию навыков шутливой беседы, и, возможно, никогда раньше я не подходил к этой задаче с должной ответственностью. Тогда, возможно, по возвращении в Дарлин- гтон-Холл я начну практиковаться с новыми силами. И тогда, надеюсь, к тому времени, когда хозяин вернется, я буду уже в
состоянии приятно удивить его.
(Ишигуро)
354
151. Это моя точка зрения (не знаю, согласитесь ли вы):
что касается нашего поколения, то мы слишком много внимания уделяли профессиональному стремлению хорошо владеть языком и говорить с хорошим произношением; то есть, этому вопросу иногда уделялось даже больше внимания, чем другим профессиональным качествам. И все же я никогда не считал, что хорошее произношение и речь не являются привлекательными качествами, и всегда считал своей обязанностью развивать их как можно лучше. Прямой способ достижения этого один – просто читать по нескольку страниц хорошо написанной книги в любую свободную минуту. ... Почему бы с легким
сердцем не насладиться историями о леди и джентльменах, которые влюбляются и часто выражают свои чувства в самых элегантных выражениях?
(Ишигуро) 152. ...дворецкие, на самом-то деле, существуют только в Англии. В других странах, независимо от названия, есть только слуги-мужчины. Люди на континенте не способны быть дворецкими, потому что они, как порода, не способны сдерживать эмоции, – это могут делать только англичане. На континенте люди – и в целом кельты – как вы, несомненно, согласитесь – как правило, не могут контролировать себя в минуты выражения сильных чувств и, таким образом, неспособны профессионально себя вести, разве что в ситуациях, не требующих большого внимания. Если вернуться к моей прежней метафоре, они – как тот человек, который при малейшем раздражении будет срывать с себя костюм и рубашку, кричать и бегать. Словом, «достоинство» – не про таких людей. У нас, англичан, есть важное преимущество над иностранцами в этом отношении, и именно поэтому, когда вы думаете о настоящем дворецком, он, почти по определению, обязательно будет англичанином. ... С такими людьми, как и с английским пейзажем, увиденным мною этим утром, – когда
встречаешься с ними, просто знаешь, что находишься в присутствии великолепия.
(Ишигуро) 153. Насколько я понимаю, всегда найдутся те, кто будет утверждать, что любая попытка проанализировать великолепие, как это делаю я, – совершенно напрасна. «Ты просто знаешь, когда у кого-то оно есть, и знаешь, когда у кого-то его нет», –
355
этот аргумент мистера Грэхама всегда в силе. Но, я полагаю, в нашу обязанность не входит быть пораженцем в этом вопросе. Для всех нас обязательна профессиональная ответственность, заставляющая думать обо всех этих вещах с тем, чтобы стремиться к обретению собственного «достоинства».
(Ишигуро) 154. Я не могу даже сказать, что совершал собственные ошибки. В самом деле, ведь человек должен спросить у себя –
какое же в этом достоинство?
(Ишигуро)
155. Любопытно, как люди могут так быстро налаживать по-человечески теплые отношения между собой. Возможно, эти самые люди просто объединены предвкушением вечера. Но тогда, насколько я представляю себе, это больше связано с умением шутливо беседовать. Слушая их теперь, я слышу, как они обмениваются шутливыми ремарками. И это, смею предположить, тот способ, каким многие люди любят начинать беседу. Действительно, мой недавний собеседник по скамейке, возможно, надеялся, что я пошучу с ним, а, в таком случае, полагаю, я только разочаровал его. Может быть, в самом деле пришло время посмотреть на все это дело с подшучиванием с большим подъемом. В конце концов, когда поразмыслишь над этим, оказывается, не такая уж это и глупая вещь. Особенно, если взять тот случай, когда в шутливой беседе – ключ к человеческой теплоте.
(Ишигуро) 156. Я полагаю, что совесть – это страж, в каждом отдельном человеке охраняющий правила, которые общество выработало для своей безопасности. Она – полицейский в наших сердцах, поставленный, чтобы не дать нам нарушить закон. Шпион, засевший в главной цитадели нашего «я». Человек так алчет признания, так безумно страшится, что собратья осудят его, что сам торопится открыть ворота своему злейшему врагу; и вот враг уже неотступно следит за ним, преданно отстаивая интересы своего господина, в корне пресекает малейшее поползновение человека отбиться от стада. И человек начинает верить, что благо общества выше личного блага. Узы,
привязывающие человека к человечеству, очень крепкие узы. (Моэм)
157. Деревья! Их посадил его прапрадед! Они видели уже пять поколений людей, а сами еще почти молодые. Жизнь чело-
356
века для них ничто. Он усмехнулся: а для человека их жизнь – ничто, знают они, что их срубят? Хорошо, если бы знали и тряслись бы от страха. Он ущипнул себя – какие странные мысли лезут в голову! Вспомнилось, как однажды, когда у него шалила печень, деревья стали казаться ему воплощением болезней – словно вытянувшиеся кверху миазмы с шишками и шрамами, дуплистые, обросшие мхом, и сучья, как руки... Ну что же, так оно и есть, и вот он среди них, снежная ночь, темень, хоть глаз выколи, и он борется с ними не на жизнь, а на смерть. Уловив в своих мыслях слово “смерть”, он круто остановился. Почему он не может сосредоточиться на том, как выйти отсюда? Раздумывает о жизни и свойствах деревьев вместо того, чтобы постараться припомнить расположение своих охотничьих участков и понять, где он находится!
(Голсурси) 158. Ему стало противно все и хотелось знать, почему он не уехал и не начал все сызнова, не начал все с самого начала – весь мир, свое имя, дурацкие воспоминания, все годы унижения (потому что он был униженным), все годы незначительности
по сравнению с другими...
(Сароян) 159. У многих людей в этом мире была такая же тупая внешность, как и у него, многие были такими же незначительными, но многие из них были также и важными. Каждый раз, когда он видел фотографию некрасивого человека в журнале «Time», он начинал чувствовать себя менее одиноким и противным самому себе. Парни с превосходной внешностью были обыч-
но наркоманами. ... Они никогда не делали ничего важного. (Сароян)
160. Итак, сейчас... мне двадцать лет, и я – небольшое животное злобного вида, которое дышит и хочет славы.
(Сароян) 161. Так или иначе, он двинулся в направлении той тропинки, по которой шла девушка; его плоть испытывала странный восторг от этой неожиданной близости к тому, в чем она нуждалась; его сердце сжалось от горя, а самому ему стало
противно, потому что он был жалок и беспомощен.
(Сароян) 162. Он всегда мог купить за деньги то единственное в жиз-
ни, красота и величие которого заключается в отдаче. (Сароян)
357
163. Он пожелал матери спокойной ночи и пошел к себе в комнату, решив снова начать читать Толстого, на этот раз – «Войну и мир».
(Сароян) 164. Лишь у одного обнаружились чувства, которые можно назвать угрызениями совести, и его история столь примечательна, что ее стоит рассказать. Самое любопытное в ней то, что, насколько я понимаю, именно угрызения совести до-
вели этого человека до преступления.
(Моэм) 165. Улицы тихи и пустынны ... Иной раз видишь группу в несколько человек, ... Если же встретится вам человек в обычной одежде, то и это, по всем вероятиям, отбывший свой срок
заключенный, ...
(Моэм) 166. Но не скрою от читателя, что вечером, ложась спать, я всегда запирал дверь на ключ и ставни на задвижки. Это была, вероятно, совсем излишняя предосторожность, но так мне спалось спокойнее. ... Не буду рассказывать обо всем, что я здесь видел и слышал. Я не репортер... Моя цель здесь иная: просто рассказать одну любопытную историю. Я давно уже понял, что невозможно все знать о человеческой природе; сколько ее ни изучай, рано или поздно непременно натолкнешь-
ся на какую-нибудь неожиданность.
(Моэм) 167. Еще один день я потратил, разбираясь в вопросе об угрызениях совести. Моралисты стараются убедить нас, что совесть – это могучий фактор, определяющий человеческое поведение. В наше время, когда рассудок и сострадание отвергли миф об адском пламени как злую выдумку, многие хорошие люди видят в совести единственную гарантию того, что человечество будет все-таки следовать по стезе праведности. Шекспир сказал, что совесть всех нас обращает в трусов. Романисты и драматурги неоднократно описывали нравственные страдания злодеев; они живо изображали муки нечистой совести и причиняемые ею бессонные ночи; показывали, что она отравляет человеку всякое удовольствие и делает жизнь его невыносимой, так что поимку и кару он под конец приветс-
твует как желанное избавление.
Ячасто задавал себе вопрос: сколько во всем этом правды?
Уморалистов, конечно, свое на уме: им из всего нужно вывес-
358
ти мораль. Они думают, что, если постоянно повторять одно
ито же, люди в конце концов этому поверят. И, кроме того, они слишком часто склонны желаемое принимать за действительное. Они утверждают, например, что за преступлением неизбежно следует кара; мы, однако, знаем, что это далеко не всегда так. Что же касается творцов художественной литературы, то романисты и драматурги, напав на хороший сюжет, стараются развить его как можно эффектнее, не особенно считаясь с тем, насколько их измышления согласуются с реальной жизнью. Так вот и получилось, что некоторые взгляды на человеческую природу стали как бы общим достоянием
исчитаются самоочевидными. ... Мы все согласны, что самое страшное преступление – это убийство, предполагается поэтому, что из всех преступников именно убийца должен больше всего страдать от угрызений совести. Нас уверяют, что образ жертвы преследует его в ночных кошмарах, что память о совершенном злодеянии неотступно терзает его в часы бодрствования. Теперь у меня был случай все это проверить, и я не преминул им воспользоваться.
(Моэм)
168.Имя его так и осталось мне неизвестным. Сам он мне не сказал, а я постеснялся спрашивать. Но это неважно. Буду называть его Жан Шарвен.
(Моэм)
169.Жан Шарвен был очень недурен собой: высокий и стройный, с блестящими темными глазами и резкими, правильными чертами лица. Мне сразу бросились в глаза его густые, кудрявые и довольно длинные темно-каштановые волосы. ... Улыбка
унего была детски простодушная, очень приятная.
(Моэм) 170. Это дикие звери, а не люди, и если кто-нибудь из них еще похож на человека, когда приезжает, так потом все равно станет таким же зверем, как и остальные. Только чудо мо-
жет его от этого уберечь.
(Моэм) 171. Жан понимал так, что это он убил Рири. Если бы он рассказал директору все хорошее, что знал о своем друге - а он это знал лучше всех на свете, – Рири получил бы место в Гавре
и сейчас был бы жив и здоров.
«Никогда себе не прощу, – думал он. – И никогда уже не
359
буду счастлив. Ах, какой я был дурак – и какой негодяй!..» (Моэм)
172. Нет, от нее помощи ждать нечего. Он начинал чувствовать к ней прямую неприязнь. Ведь это из-за нее он запятнал себя позорным поступком, а что она такое? Самая заурядная, ограниченная и расчетливая маленькая мещанка. ... Она уж даже не казалась ему хорошенькой. ... Но Рири умер из-за нее, и Жан ее ненавидел. Когда они оставались вдвоем, он изнывал от скуки.
(Моэм) 173. Он этого не показывал, он был добр к ней, внимателен, ласков, но порою чувствовал, что готов ее убить. И все же, когда это наконец случилось, это вышло как-то само собой,
словно невзначай.
(Моэм) 174. Он рассказал мне свою историю, но здесь я передам ее своими словами, потому что она складывалась постепенно из отрывочных его рассказов то об одном эпизоде, то о другом, а все, чего он не договорил, мне пришлось дополнить собственным воображением. Но не думаю, чтобы в своих домыслах я очень уклонялся от истины. Это примерно так, как если бы он из каждого слова в пять букв называл мне только три; вероят-
но, я более или менее правильно угадал бы все слова.
(Моэм) 175. В конце концов мне дали шесть лет. И я не жалею о том, что сделал, потому что с того самого дня пока я сидел в тюрьме до суда и после, уже здесь, я больше не мучаюсь изза Рири. ... Так или иначе, совесть меня больше не терзает; и если вспомнить, как я мучился прежде, то смею вас уверить, все, что я перенес потом, - это недорогая плата. Теперь я
чувствую, что опять могу смотреть людям в глаза.
(Моэм)
176.Я сам понимаю, что это невероятная история, а
яведь как-никак реалист и в своих произведениях стараюсь быть верным жизни. Я тщательно избегаю всего причудливого и фантастического - равно как и писательского произвола. Если бы я выдумал эту историю, я бы, конечно, постарался сделать ее более правдоподобной. А так я, пожалуй, и сам бы ей не поверил, не услышь я ее собственными ушами. Не знаю, правду ли мне говорил Жан Шарвен, но слова, которыми он за-
360