Дискурс-анализ текста. Пособие для студентов вузов

and moaned. (Он остановился, тяжело дыша. Как страшно! И в ужасе он стал метаться туда и сюда в поисках поворота, лазейки, какого-нибудь выхода! Мокрый снег бил его по лицу, ветер свистел и хохотал, ветви стонали, скрипели).

Глаголы «dived (зд. метался), stung (жалил, бил), fleered and whistled (хохотал и свистел), sloughed and moaned (скрипели и стонали)» подчеркивают не только динамику борьбы хозяина с собственным лесом, но и развивают образ леса, который «по-человечески» сопротивляется. В этот же ряд можно поставить и другие глаголы, передающие «диалогическую» реакцию леса в ответ на слова и поступки сэра Артура:

In the brisk wind those tops swayed a little and gave forth soft complaint (На сильном ветру, макушки эти слегка раскачивались и стонали тихо и жалобно);

… the timber stood in walls… (лес стоял стеной...);

Along one side snow had drifted against him; but the trunk had saved his back and other side (С одного боку возле него намело горку снега. Другой бок и спину защищал толстый ствол);

The wind had dropped,… the birds were singing their clearest in the sunshine (Ветер стих, и птицы заливались на все голоса, радуясь солнцу).

Семантика глаголов отражает нарастание сопротивления леса решению хозяина: от тихой жалобы (gave forth soft complaint) до объединенной решимости деревьев сопротивляться(stood in walls)и,наконец,усталогоуспокоения(drifted, saved, dropped) и песни в конце борьбы (were singing).

Это сражение закончилось трагически: сэр Артур до последнего вздоха пытался выбраться из леса – он шел, бежал, падал, полз, пока хватило сил. Но темнота, холод, травма, больное сердце и возраст (He was not in training, and he was sixty-five) сделали свое дело. Он умирает с мыслями о проданном лесе, который срубят.

Превращение живого леса в товар фактически обрекает его на смерть, и лес сопротивляется этому. Именно так воспринимается употребление слова «timber» в конце рассказа. Тема жизни и смерти звучит по нарастающей во внутреннем диалоге, обращенном к лесу, к деревьям, и постепенно сэр Артур приходит к следующему обобщению:

Trees! His great-great-grandfather had planted them! His own was the fifth man’s life, but the trees were almost as young as ever;

261

they made nothing of a man’s life! He sniggered: And a man made nothing of theirs! Did they know they were going to be cut down? All the better if they did, and were sweating in their shoes… Well, so they were! And he was among them, on a snowy pitch-black night, engaged in this death-struggle! The occurrence of the word death in his thoughts brought him up all standing. Why couldn’t he concentrate his mind on getting out; why was he mooning about the life and nature of trees instead of trying to remember the conformation of his coverts, so as to re-kindle in himself some sense of general direction? {157}

Эти размышления составляют кульминацию рассказа. Беседуя наедине с собой о лесе, сэр Артур ловит себя на мысли о взаимосвязи жизни человека (they made nothing of a man’s life!) и жизни леса (And a man made nothing of theirs!). А свое состояние и положение в лесу, ночью, с наступлением холода и невозможностью найти дорогу из леса характеризует как борьбу не на жизнь, а на смерть (death-struggle).

Эти размышления представляют собой обращенный дискурс – сэр Артур обращается мысленно к лесу, вернее, к деревьям (Trees!). В этом месте можно наблюдать не только «сгущение мысли», но и расширение пространственно-вре- менной рамки текста. Размышления сэра Артура о жизни и смерти выходят за рамки хронотопа леса, охватывая жизнь нескольких поколений его семьи, которые посадили, вырастили и ухаживали за лесом. И риторические вопросы, которыми заканчиваются его раздумья (Why couldn’t he concentrate his mind on getting out; why was he mooning about the life and nature of trees instead of trying to remember the conformation of his coverts, so as to re-kindle in himself some sense of general direction?), обращены к читателю – они способны породить разделенный смысл о ценности человеческой жизни в связи с ценностью жизни леса и природы в целом (the life and nature).

Образ леса, в начале рассказа красивого, величественного и утверждающего жизнь весной, развивается, как мы видим, в образ грозного, опасного и мстительного врага.

Автор не случайно подводит своего героя, а вместе с ним и читателя, к размышлениям о жизни и смерти – лес, как и все, что окружает человека, – это часть его жизни, и лишая себя этой части, человек приближает свою смерть. Не случайно сэр Артур испытывает некоторую грусть при входе в лес:

262

He walked, thinking with a gentle melancholy slowly turning a little sulky, that he would never again be pointing out with his shooting stick to such a guest where he was to stand to get the best birds over him (Он шел и думал, и к легкой меланхолии постепенно примешивалась горечь – он думал, что никогда уже не будет указывать складной тросточкой какому-нибудь гостю, где лучше всего стать, чтобы бить птицу влет).

Меланхолия и горечь от скорой потери вызваны воспоминаниями – в лесу была отличная охота, с членами королевской фамилии, и он, бывало, гордился, когда его лес хвалили: He remembered Royalty saying: “Very pretty shooting at that last stand, Hirries;…”(Вспомнилось, как этот высокий гость сказал тогда: «Очень недурно выбрано это место, Хирриз»).

Синонимом слов «timber» и «wood» выступает слово «coverts» (охотничьи угодья), использованное в рассказе 4 раза. Cлово “forest” употреблено один раз в контексте, когда в лесу стало совсем темно и хозяин проданного леса шел наощупь, зажигая спички, чтобы посмотреть на часы. Этот случай можно назвать нейтральной номинацией, безоценочной, что прочитывается как безучастное отношение героя к лесу, когда он безуспешно пытался согреться и ему было не до леса. Дополняют номинативную сеть также слова: grove (роща), trunks (стволы), trees (деревья), path (тропа), ride (аллея), tracks(тропинки) – и многочисленные названия деревьев, перечисляемые в одном предложении: They stretched for miles, and his ancestors had planted almost every kind of tree— beech, oak, birch, sycamore, ash, elm, hazel, holly, pine; a lime tree and a hornbeam here and there, and further in among the winding coverts, spinneys and belts of larch. (Каких только деревьев не насадили его предки на этом многомильном пространстве! Здесь росли буки, дубы, березы, платаны, ясени, вязы, остролист, орех, сосна; кое-где попадались липы и грабы, а дальше, в глубине леса, – отдельные купы и целые полосы лиственниц).

Все эти подробности призваны показать, что сэр Артур прекрасно знал свой лес, он легко в нем ориентировался, знал каждое дерево, все тропинки и аллеи, и тот факт, что он заблудился в нем, – непостижимая для него реальность, которая сначала приводит его в легкое недоумение (uncomfortably aware...), затем – в замешательство (a little bewildered), потом неожиданно приходит тревога (alarm) и,

263

наконец, – злость, гнев и ярость (He was angry now...; The thought ... caused ... sullen anger. Damnation!).

Он не может примириться со сложившейся в его собственном лесу ситуацией и до последней минуты осыпает лес проклятиями. Уже коченея от холода, он думает по инерции сопротивления: “Thank God, I sold the trees, and they’ll all come down! ” ( Хорошо хоть, что продал к дьяволу эти деревья. Теперь их срубят!).

Мысль о том, что деревья проданы (sold) и их срубят (and they’ll all come down), – это последнее, что приходит сэру Артуру в голову перед смертью. Его диалог-борьба продолжается до последней минуты. Но по иронии судьбы, дерево, под которым его нашли мертвым, не срубили, а обнесли оградой и прибили к нему дощечку: They did not cut down the elm tree under which they found his body, with the rest of the sold timber, but put a little iron fence round it and a little tablet on its trunk (Когда проданный лес стали сводить, вяз, под которым его нашли, не срубили, а обнесли низенькой железной оградой и прибили к нему дощечку).

Это последнее предложение рассказа ставит в один ряд проданный лес и мертвое тело его хозяина. Дерево названо по имени (elm tree – вяз), а хозяин – просто “телом” (body), так же как и проданный лес – “древесиной” (timber). Так оставшееся дерево становится символом жизни – как живая память о хозяине и о его лесе.

Таким образом, контуры диалогического пространства данного рассказа намечены ключевыми словами, составляющими номинативную основу текста. Опорными звеньями этого пространства служат составные части развернутого образа – риторической метафоры (олицетворения), которая служит отправным моментом в интерпретации художественного текста. Диалогическая стратегия авторского дискурса, в результате, сводится к созданию зоны диалогического контакта внутри хронотопа «лес», который обозначается по-разному, в соответствии с развертыванием риторической метафоры, или олицетворения – оживления леса, превращения его в собеседника, а затем в грозного врага, который мстит хозяину за предательство и обречение на гибель. Границы диалогической зоны обозначены следующими дискурсивными маркерами:

264

1)временной сдвиг (…and still he found no turning. The ride must have a blind alley at either end, the turning be down the side somewhere! Hope revived in him. Never say die!…);

2)изменение наклонения и модального плана – глаголы

визъявительном наклонения чередуются с глаголами в повелительном и сослагательном наклонениях, что сопровождается усилением субъективной оценки, эмоциональности выражения (Never say die!; His breath came with difficulty. What would old Brodley say if he could see him, soaked, frozen, tired to death, stumbling along in the darkness among this cursed timber – old Brodley who had told him his heart was in poor case!…A gap? Ah! );

3)фатические языковые средства – прямые обращения, реализующие контакт (местоимение «you»: Curse you!; обращение к деревьям: Trees! His great-great-grandfather had planted them! His own was the fifth man’s life, but the trees were almost as young as ever, they made nothing of a man’s life!);

4)cемантический сдвиг к обобщению (См. пример выше:

Trees! His great-great-grandfather had planted them!…). Смысловое сгущение, или конвергенция, наблюдаемая в

зоне диалогического контакта, где происходит диалог-борь- ба героя с лесом, свидетельствует о подключении автора и читателя к этому диалогу, который подводит к общему, разделенному смыслу: отношения человека и природы сложнее и глубже, чем потребительство. Бездушное и бездумное отношение к лесу, к тому, что создается в течение долгих лет целыми поколениями людей, оборачивается страшными потерями для человека, не понимающего истинной ценности природных богатств.

Диалог главного героя с собственным лесом развивается по типу конфликта, обозначенного автором как «death- struggle». Эта концептуальная метафора объясняет не только ситуацию, описываемую в рассказе, но и характеризует героя, его отношение к ценностям прошлого, к природе, а также выявляет авторскую позицию и задает способ интерпретации рассказа.

В проанализированном тексте зона смысловой конвергенции не выходит за рамки текста. Но такая зона может создаваться и за пределами текста.

265

Смысловая конвергенция в рассказе

У. Сарояна «Война и мирª (“War and Peace”): внетекстовое измерение

Рассказ американского писателя армянского происхождения У. Сарояна «Война и мир» (“War and Peace”) явно перекликается со знаменитым романом Л. Толстого, образуя интертекстуальное пространство диалога, в котором взаимодействуют и пересекаются разные планы, высказывания, дискурсы, образы, темы, персонажи.

Прежде всего, перед нами диалог двух авторов: рассказ У. Сарояна – это дискурс-реплика, вариация на тему Л. Толстого, в которой выделяется концептуальный, мировоззренческий аспект. Диалог автора рассказа с Л. Толстым и с его романом начинается с позаимствованного названия – текстовой реминисценции [158], вызывающей цепь ассоциаций и параллелей с романом.

Рассказ повествует не о войне и не о мире, он представляет собой психологическую зарисовку – описание душевного состояния молодого некрасивого человека (Сэмми), который, осознавая свою некрасивость, вначале угнетен, подавлен, раздражен и агрессивен, но затем, с наступлением темноты, выходит на улицу, смотрит на звездное небо, успокаивается, приходит в состояние душевного равновесия и идет читать «Войну и мир» Л. Толстого. Эта антитезная канва рассказа становится ярким и красочным полотном, в котором мрачные краски «войны» героя с собой и миром постепенно переходят в яркие краски «мира» благодаря интертексту, задающему интерпретативную стратегию.

Интертекст как «универсум культурных смыслов» позволяет в данном случае интерпретировать концепты «война» и «мир» как культурные смыслы, как бинарный архетип, который актуализируется на психологическом уровне [98]. Ключевыми словами, представляющими этот архетип, являются антонимы disgust (отвращение) и delight (восторг), которые передают состояние крайнего раздражения, угнетенности и агрессии героя в начале рассказа и его душевное равновесие, восторг и ощущение гармонии с природой и миром – в конце.

266

Эта композиционная антитеза поддерживается лингвистически целым рядом слов-ассоциатов, не соотносимых в языке как системе, но объединенных контекстом данного рассказа, возникающим на основе ассоциаций с великим романом Л. Толстого. К таким опорным ассоциатам относятся, вслед за заглавием “War and Peace” следующие слова и словосочетания: to be disgusted, to want glory, to be alone in the world, sky full of stars, to be delighted. Этот ассоциативный ряд не только отражает сюжетную линию рассказа, но и осуществляет «смысловую конвергенцию» – позволяет судить об авторском замысле, о личностном смысле автора, рождающемся в диалоге с Л. Толстым: война и мир – это состояния души человека; все войны начинаются внутри человека, а общение с природой, красотой, искусством помогает человеку обрести мир и гармонию в отношениях с другими людьми и миром.

Словосочетание to be (become, feel) disgusted передает ощущение героем своей некрасивости, незначительности, униженности по сравнению с другими, и ему отвратительно все:

He became disgusted with everything and wanted to know of himself why he didn’t go away and begin all over, begin everything all over, the whole world, his name, his foolish memories, all the years of feeling inferior because he was inferior, all the years of being smaller than others… (р. 131) {158}

Но вечером, когда он выходит на улицу и смотрит на звездное небо, он чувствует, что по сравнению со звездами незначительны все люди. Более того, в темноте, на фоне звездного неба, вообще все люди одинаковы: и те, кто красуется на обложках журналов, кто выступает по радио и телевидению, и те, кого никто не видит и не знает. Он осознает, что внешняя красота не обязательно связана с человечностью, а уродство можно понимать как духовную ущербность:

Lots of people in the world were as goofy-looking as he was, and as small, and a lot of them important too. Every time he saw the photograph of an ugly man in Time it made him feel a little less lonely and disgusted with himself. ... The best-looking guys were usually dopes anyway… They never did anything important. (р. 133) {159}

Все эти размышления утешают его. Он подводит безжалостный итог своим мыслям:

So, now…I am twenty and a small evil-looking animal which breathes and wants glory. (р. 135) {160}

267

Мы видим, что осознание собственной незначительности и уродства сочетается в герое с жаждой славы (small evillooking animal - wants glory). Возникает ассоциация с Андреем Болконским, который также мечтал о славе перед битвой под Аустерлицем.

Диалогическое пространство рассказа значительно расширяется, в нем выпукло проступает топос «звездное небо», в котором сходятся интертекстуальные нити и возникает эффект нравственного пробуждения: именно здесь запускается механизм трансформации души и, как следствие, происходит откровение истины. Андрей Болконский, раненный на поле боя, лежит со знаменем в руках, и его видит Наполеон, которым он восхищался. Андрей смотрит в небо с плывущими облаками и переносится в мир грез, где его прежний кумир, Наполеон, сразу меркнет: “…он видел над собою далекое, высокое и вечное небо. Он знал, что это был Наполеон – его герой, но в эту минуту Наполеон казался ему столь маленьким, ничтожным человеком в сравнении с тем, что происходило теперь между его душой и этим высоким, бесконечным небом с бегущими по нем облаками” (т. 1, гл. 19).

В другом месте Андрей Болконский смотрит в ночное небо, находясь в доме Ростовых: “Как только он открыл ставни, лунный свет, как будто он настороже у окна давно ждал этого, ворвался в комнату. …Ночь была свежая и непод- вижно-светлая. Перед самым окном был ряд …дерев …и выше его почти полная луна на светлом, почти беззвездном весеннем небе” (т. 2, гл. 2). Стоя у открытого окна, он слышит восторженный голос Наташи, очарованной красотой лунной ночи.

Позже по дороге домой Андрей видит старый дуб, который несколько дней назад “старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами”, но теперь ожил: “Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах весеннего солнца”. … “Да это тот самый дуб”, - подумал князь Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с высоким небом, …и девочка, взволнованная красотою ночи, и эта ночь, луна – и все это вдруг вспомнилось ему. “Нет, жизнь не кончилась в тридцать один год, - вдруг окончательно, беспеременно

268

решил князь Андрей. – Мало того, что я знаю все то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это:…” (т. 2, гл. 3).

Врассказе У. Сарояна Сэмми смотрит на звездное небо

ипонимает всю никчемность своей жажды славы, незначительность своих бед и незначительность всех людей в масштабе вселенной: He was pretty insignificant when it came to the sky and so were all the others. После этого он начинает замечать красоту окружающей природы, видит красивую девушку, идущую ему навстречу, и в его душе возникает буря эмоций

иконтрастных переживаний. Автор фиксирует переломный момент в его настроении:

He somehow moved inward, almost in the path of the girl, his flesh feeling a strange delight in this sudden proximity to that which it needed, his heart sickening with grief, while he himself became disgusted because he was so pathetic and helpless. (р. 135) {161}

Слова-антонимы delight – disgust даны в обратном порядке. Красота девушки вызывает непонятный восторг, который затем усиливается: Сэмми вдруг осознает, что мир полон красоты (…so much magnificence and beauty everywhere…).

Налицо структурная перекличка текстов: два героя (Андрей Болконский и Сэмми) в пору тягостного состояния сталкиваются с величием природы, миром красоты, получают новый жизненный импульс, вызывающий новые ощущения – желание жить, любить, ценить жизнь как таковую. У обоих происходит душевный переворот: все тяжелые мысли уходят, душа обновляется и оживает. Внутренний диалог переводится в иную тональную плоскость.

Врассказе У. Сарояна концепты красоты и уродства, как

идобра и зла, включаются в бинарный архетип мира и войны как две стихии, каждая из которых является необходимым условием существования друг друга. Они представляют не только и не столько внешнюю сторону жизни человека, сколько его душевное состояние и духовные устремления. Красота мира, проникшая в душу Сэмми через звездное небо, природу, девушку, как бы нейтрализует уродство, заставляет Сэмми думать о прекрасном, зарождает в его душе искру надежды на любовь, и в результате наступившего равновесия рождается гармония, ощущение единства с миром, душевный покой.

Это состояние передается словом «magnificence» (величие, великолепие), и связано оно с любовью. Но любит его только мать, и юноша понимает:

269

He could always buy with money the one thing of life which has its beauty and magnificence in being given. (р. 137) {162}

Cлово «любовь» он не употребляет, оно заменяется на the one thing of life (то единственное в жизни), красота и величие которого заключается в отдаче. А если это единственное покупается, оно теряет свой смысл. И хотя Сэмми одинок, он понимает, что любовь купить нельзя. Именно поэтому ответы на свои вопросы он ищет в книге Л. Толстого «Война и мир», о чем свидетельствует последнее предложение рассказа:

He said goodnight to his mother and went to his room and decided to start reading Tolstoy again, beginning this time with War and Peace. (р. 140) {163}

Весь рассказ, таким образом, заключен в рамку, образованную заглавием и концовкой текста. Эта композиционная рамка помещает рассказ в пространство интертекста, в котором выделяются семантические опоры – архетипы, организующие диалог между авторами, героями, текстами, культурами. Интертекстуальный диалог задает интерпретативную стратегию, прослеживаемую через ключевые слова и их ассоциаты, которые придают многослойность тексту и создают многомерность его смысла.

5.3. ЯВНЫЙ И СКРЫТЫЙ АВТОРСКИЙ ДИАЛОГ: ДВЕ АНАЛИТИЧЕСКИЕ СТРАТЕГИИ

В качестве итоговой иллюстрации дискурсивно-диалоги- ческого метода представляем анализ двух рассказов С. Моэма. Первый рассказ («Человек, у которого была совесть») представляет явный авторский диалог с читателем, в котором можно наблюдать языковое воплощение диалогической стратегии и тактик, смысловую конвергенцию и создание разделенного смысла. Второй рассказ («Мистер Всезнайка») содержит авторский диалог, который глубоко скрыт, – он выявляется через композицию текста и стилистический механизм выдвижения. Соответственно, интерпретация этих двух рассказов проводится по разным аналитическим стратегиям, что связано с разной степенью проявленности диалогической позиции автора. Методика дискурсивно-диало- гического анализа обеспечивает выявление этой позиции.

270