Дискурс-анализ текста. Пособие для студентов вузов

on the professional desirability of good accent and command of language; that is to say, these elements have been stressed sometimes at the cost of more professional qualities. For all that, it has never been my position that good accent and command of language are not attractive attributes, and I always considered it my duty to develop them as best I could. One straightforward means of going about this is simply to read a few pages of a well-written book during odd spare moments one may have. <…> Why should one not enjoy in a lighthearted sort of way stories of ladies and gentlemen who fall in love and express their feelings for each other, often in the most elegant phrases?

(Ishiguro, Remains, p. 168) {151} Рассматривая хорошее произношение и речь как my duty, Стивенс развивал эти качества наряду с другими профессиональными умениями, читая well-written books. Диалогические реплики: I do not know if you will agree и Why should one not enjoy in a light-hearted sort of way stories of ladies and gentlemen who fall in love and express their feelings for each other, often in the most elegant phrases? – адресованы и м-ру Фаррадею, манера выражаться

которого так смущала Стивенса и была далеко не elegant. Рассказ о путешествии оказывается не только рассказом

о жизни дворецкого, но и изображением «типичных характеров в типичных обстоятельствах» – мы наблюдаем национальную историю в ее конкретно-социальном выражении. Автор в лице дворецкого не пытается «удивить мир» своей историей, но ставит задачу понять человека своего времени, стремится удержать в слове жизнь, творя этим словом мир внутри и вне героя. Читатель-слушатель рассказываемой истории обретает знание о целом классе людей, который никогда не изображался изнутри. Так, мы узнаем, что

…butlers only truly exist in England. Other countries, whatever title is actually used, have only manservants. I tend to believe this is true. Continentals are unable to be butlers because they are as a breed incapable of the emotional restraint which only the English race is capable of. Continentals – and by and large the Celts, as you will no doubt agree – are as a rule unable to control themselves in moments of strong emotion, and are thus unable to maintain a professional demeanour other than in the least challenging of situations. If I may return to my earlier metaphor – they are like a man who will, at the slightest provocation, tear off his suit and his shirt and run

251

about screaming. In a word, “dignity” is beyond such persons. We English have an important advantage over foreigners in this respect and it is for this reason that when you think of a great butler, he is bound, almost by definition, to be an Englishman. <…>It is with such men as it is with the English landscape seen at its best as I did this morning: when one encounters them, one simply knows one is in the presence of greatness.

(Ishiguro, Remains, p. 44) {152} Рассуждение рассказчика о дворецких как об особенности уклада жизни английской аристократии в отличие от continentals выходит за рамки «возможностей» самого дворецкого. Так же как и вывод о преимуществах (an important advantage over foreigners) английской нации (the English race) и английского пейзажа (the English landscape). Для таких суж-

дений нужна вненаходимость.

Автор, англичанин японского происхождения, говоря We English, несомненно, пародирует снобизм англичан, говорящих о своих преимуществах. Разумеется, человек со стороны, аутсайдер, может лучше выявить особенности чужой страны, народа, культуры [234], так как «лицом к лицу лица не увидать», однако связывать достоинство (dignity) только со сдержанной манерой выражения эмоций (the emotional restraint) и называть это великолепием (greatness) можно только со слов дворецкого. Поэтому слово dignity отчуждается кавычками, и, следовательно, «we» исключает автора.

Такая интерпретация возможна только в «далеком» контексте, позволяющем учитывать значение «национального вопроса» для реального автора. Я рассказчика сохраняет здесь идентичность, а двуголосие проявляется в пародировании его высказывания, начиная с «мы, англичане…» (We English…). Заключительная фраза when one encounters them, one simply knows one is in the presence of greatness, хотя и оформлена как универсальный смысл (об этом говорит неопре- деленно-личное местоимение one), таковым не является. Это не разделенный смысл, а убеждение одного дворецкого, автор от него отделен пародийным, закавыченным употреблением «достоинства», что подтверждается дальнейшим цитированием мнения еще одного дворецкого:

There will always be, I realize, those who would claim that any attempt to analyze greatness as I have been doing is quite futile. “You

252

know when somebody’s got it and you know when somebody hasn’t”, Mr. Graham’s argument would always be. “Beyond that there’s nothing much you can say”. But I believe we have a duty not to be so defeatist in this matter. It is surely a professional responsibility for all of us to think deeply about these things so that each of us may better strive towards attaining “dignity” for ourselves.

(Ishiguro, Remains, p. 44) {153} Передавая содержание споров дворецких о достоинстве, долге и ответственности, автор снова берет чужие слова в кавычки, отстраняясь таким образом от их понимания этих понятий и качеств и не делая это понимание «общественно значимым смыслом». В конце романа, когда Стивенс оценивает свою жизнь со стороны и ретроспективно, он сам

подвергает сомнению свое понимание dignity:

I can’t even say I made my own mistakes. Really – one has to ask himself – what dignity is there in that?

(Ishiguro, Remains, p. 243) {154} Он окончательно убеждается в необходимости пересмотреть свои ценности, когда видит счастливых людей, совершенно не знакомых друг с другом, но общающихся весело просто потому, что окончен трудовой день и наступает вечер, когда есть возможность пошутить, порадоваться вечерним огням и теплу человеческого со-чувствия. Его наблюдение за поведением людей «на исходе дня» перемежается с

размышлением обо всем, что он видит:

It is curious how people can build such warmth among themselves so swiftly. It is possible these particular persons are simply united by the anticipation of the evening ahead. But, then, I rather fancy it has more to do with this skill of bantering. Listening to them now, I can hear them exchanging one bantering remark after another. It is, I would suppose, the way many people like to proceed. In fact, it is possible my bench companion of a while ago expected me to banter with him – in which case, I suppose I was something of a sorry disappointment. Perhaps it is indeed time I began to look at this whole matter of bantering more enthusiastically. After all, when one thinks about it, it is not such a foolish thing to indulge in – particularly if it is the case that in bantering lies the key to human warmth.

(Ishiguro, Remains, p. 245) {155} Это размышление рассказчика, вызванное наблюдением за радующимися людьми, свидетельствует о тесном пере-

253

плетении дискурсивного и референтного событий: Listening to them now, I can hear them…– передает референтное событие, But, then, I rather fancy… – вводит несобственно-прямую речь, возвращающую героя и читателя к начальной ситуации подспудного диалога с м-ром Фаррадеем о bantering, но теперь уже совершенно в ином ключе. Стивенс приходит к выводу, что in bantering lies the key to human warmth.

Этот вывод противоречит всем его прежним представлениям о dignity как умении сдерживать эмоции. Он сдерживал свои чувства всю жизнь, но это не сделало его счастливым, более того, отдалило от людей, сделало одиноким, отучило правильно реагировать на шутки и привело к конфликту. Реальная жизнь возвращает его к пониманию важности не его dignity, а общего human warmth, ключом к которому является bantering. Этот смысл «выстрадан» диалогически, в реальном и мысленном общении Стивенса с людьми за пределами Дарлингтон-Холла, и автор присоединяется к нему, устраняя субъекта в последнем предложении, заменив его на обобщающее one. Так этот смысл становится общественно значимым.

Обобщая анализ, подчеркнем следующие моменты, соотносимые с этапами анализа:

1. Диалогическая позиция рассказчика, которая выражена в сдвигах дейктического центра, свидетельствует о диалогической стратегии дискурса повествователя. Сдвиги дейктического центра фиксируются дискурсивными маркерами: временным сдвигом и изменением повествовательного лица. Они помогают проследить развитие диалогической ситуации (полифонизацию) и выявить «смысловой горизонт» собеседников, выражающийся в ключевых словах их дискурсов. Со- и противопоставленность ключевых слов характеризует состояние ментальных миров собеседников в их отношении друг к другу в начале описываемых событий и в конце рассказанной истории (их несопоставимость/сопоставимость, конфликт/согласие). Ключевые слова дискурса Стивенса – это достоинство, доверие, мудрость, уважение (dignity, trust, wisdom, respect), которые соединяются для него в понятии duty, ассоциируемом со строго упорядоченным миром Дарлингтон-холла. Смысловой горизонт м-ра Фаррадея представлен в восприятии рассказчика и не

254

связан с ключевыми словами в картине мира Стивенса. Отсюда – развитие конфликта их ментальных миров. Снятие конфликта происходит диалогически путем расширения дискурсивного и жизненнего пространства героя.

2. Структуры взаимодействия дискурсов отражают диалогический поиск разрешения конфликта и возможности сближения смысловых горизонтов собеседников. Основной языковой структурой взаимодействия является несобствен- но-прямая речь, строящаяся в виде вопросо-ответного комплекса. Ключевые слова дискурсов Стивенса и м-ра Фаррадея (duty, bantering) оказываются в пределах одного смыслового горизонта благодаря хронотопическим переносам: они осмысливаются за пределами Дарлингтон-холла, где можно забыть о duty, и «на исходе дня», когда можно позволить себе bantering, делясь радостью с другими, проявляя human warmth.

Таким образом, «общественно значимый смысл» как стратегическая задача авторского диалога в повествовании от лица главного героя порождается речевым взаимодействием автора и рассказчика в границах несобственно-пря- мой речи, которая является органичной частью нарратива, объединяющего референтное событие и событие дискурса. Нарратологический анализ помогает установить границы этого смысла.

Автор, ведя диалог с читателем, с миром и с самим собой, строит свой дискурс таким образом, что он становится показательным для характеристики индивидуального стиля автора и в то же время отражает наиболее характерные черты дискурса времени. Этим объясняется особая экспрессия авторского диалога, которая создается всеми стилистическими ресурсами языка.

5.2. АВТОРСКИЙ ДИАЛОГ КАК ЗОНА СМЫСЛОВОЙ КОНВЕРГЕНЦИИ

Выделенность, «ударность» авторского диалогического дискурса связана, как отмечалось, с общим свойством открытых систем – в местах столкновения гетерогенных элементов начинается их активное взаимодействие, что ведет к образованию зон конвергенции, где уплотняются все

255

связи и возникают новые элементы, новые качества, новые свойства. Так происходит и рождение новых смыслов при взаимодействии гетерогенных высказываний, которое сопровождается уплотнением лексико-грамматических связей, конвергенцией стилистических приемов. Например:

I take it that conscience is the guardian in the individual which the community has evolved for its own preservation. It is the policeman in all our hearts, set there to watch that we do not break its laws. It is the spy seated in the central stronghold of the ego. Man’s desire for the approval of his fellows is so strong, his dread of their censure so violent, that himself has brought his enemy within his gates, and it keeps watch over him, vigilant always in the interests of its master to crush any half-formed desire to break away from the herd. It will force him to place the good of society before his own. It is the very strong link that attaches the individual to the whole.

(Maugham, Moon, p. 68) {156} Данный авторский дискурс представляет собой размышление автора о совести. Автор представляет на суд читателей развернутый образ совести-стража у человека. Первые три предложения развивают этот образ по принципу нарастания негативной характеристики стража (guardian – policeman – spy). Дальше дается объяснение, и страж открыто называется врагом (enemy), которого сам человек провел в свои владения (within his gates), чтобы быть у него постоянно в плену (it keeps watch over him), подчиняя свои интересы общественным (to place the good of society before his own). Эта развернутая метафора поддерживается перифразом (central stronghold of the ego), эпитетами (strong, violent), параллелизмом (It is… повторяется во втором, третьем и последнем предложениях). Общество (community, society) уподобляется стаду (herd), от которого человек боится отбиться (to break away from the herd). На этом страхе и держится связующее звено (т. е. со-

весть) между личностью и обществом.

Развернутая метафора скрепляет все высказывание – оно предстает как неразрывное образное единство, в котором лексико-семантические (повторы слов-синонимов) и грамматические скрепы (слова-субституты, временные формы) играют подчиненную роль.

Стилистическая конвергенция служит выдвижению общего смысла. Данный философский дискурс приобщает

256

читателя к миру авторских мыслей, затрагивающих мировоззренческие вопросы – на глазах у читателя производится «деконструкция» идеологии, направленной на воспитание стадного чувства.

Однако пессимизм и скепсис автора вряд ли можно разделить, и не случайно автор берет читателя в союзники только когда говорит о законах и полиции (It is the policeman in all our hearts, set there to watch that we do not break its laws) – we включает и автора, и читателей. Это делает образ совес- ти-полицейского в нашей душе, который смотрит за тем, чтобы не нарушались ее законы, разделенным смыслом как результатом смысловой конвергенции. В остальных предложениях it звучит отчуждающе: скрытый диалог становится монологом, интерсубъективное пространство сужается, и весь дискурс воспринимается как структура с одним коммуникативным фокусом.

Подобная смысловая конвергенция наблюдается во всех случаях создания диалогической зоны, исключая случаи реализации в ней режиссерской тактики.

Рассмотрим этот процесс в целом художественном тексте.

Смысловая конвергенция в рассказе Дж. Голсуорси «Лесª («Timberª): внутритекстовое измерение

Рассказ, как и любой художественный текст, – это коммуникативное событие, происходящее между автором и читателем. Важное место в этом событии отводится герою, который является третьим в диалоге автора с читателем и который способен расширить диалогическое пространство текста, одновременно выделяя его семантическое измерение и придавая ему особую глубину и значимость.

Герой рассказа сэр Артур Хирриз, являясь владельцем поместья, решает во время войны продать свой лес государству, так как лес нужен стране (он идет на нужды обороны), и государство хорошо платит, покупая лес по очень высокой цене. Руководимый тем, что автор называет «patrio-profiteering» (спекулянтским патриотизмом), сэр Артур совершает выгодную сделку и отправляется напоследок

257

перед ужином в проданный им лес, чтобы прогуляться и проститься с лесом. Но неожиданно для себя он теряется в лесу, который был знаком ему с детства, чувствует его враждебность, а с наступлением сумерек замерзает и умирает, проклиная этот лес.

Коммуникативное пространство текста формируется в самом начале, когда герой оказывается в своем лесу и начинает мысленно общаться с ним, вспоминая прошлое своей семьи, рода, предков, которые посадили этот лес, охотились

внем, приглашали друзей на охоту, нанимали лесников – словом, заботились о лесе и рассматривали его как неотъемлемую часть своей жизни.

Мысленное общение героя с лесом оформляется как не- собственно-прямая речь, которая перемежается с повествованием от третьего лица, что является характерным для свободного косвенного дискурса – типичной формы нарратива ХХ века. В рамках этого нарратива голос автора порой сливается с голосом персонажа, и его выделение возможно лишь благодаря конвергентным зонам – тем отрезкам нарратива, в которых заметно «смысловое сгущение» как результат взаимодействия дискурсов автора и персонажа, т. е. диалога. Этот диалог автора с персонажем происходит

вскрытой форме – он выделяется лишь отдельными маркерами (дейктическим сдвигом – изменением повествовательного лица, временных форм, наклонения, модальности – и семантическим сдвигом к обобщению).

Итак, коммуникативное пространство рассказа создается в рамках хронотопа леса и четко обозначенного времени после заключения сделки (однажды в апреле, в полшестого вечером – one day in April, at half-past five in the afternoon). Описание леса приобретает, таким образом, особое значение для понимания и характера героя, и его состояния, и его отношения к лесу, к семье, жизни в целом.

Пространственно-временное измерение коммуникативного пространства оказывается ключевым в обозначении «смысловых вех» в нем, что осуществляется в процессах номинации и метафоризации, к которым сводится сущность вербального творчества.

Слово “timber”, являясь ключевым, повторяется в рассказе 19 раз. Из них 7 словоупотреблений – в сочетании с

258

притяжательным местоимением his. При этом следует отметить, что словосочетание his timber употребляется в ситуациях, когда хозяин леса говорит о нем отстраненно, как о предмете купли-продажи: “Sir Arthur …came to the decision to sell his timber”; “he…went across the Park to take a farewell stroll among his timber ”(Сэр Артур ... пришел к решению продать свой лес; он... направился через парк в лес погулять напоследок под своими деревьями) .

Когда же он оказывается в реальном лесу, автор использует слова «wood» (10 словоупотреблений) и «forest» (1 словоупотребление), которые чередуются с названиями отдельных видов деревьев и участков леса. Здесь лес как бы оживает, его описание сопровождается образными сравнениями, эпитетами: a group of pear trees…like scantily-clothed maidens; Variety lay like colour on his woods; those pines…straight as the lines of Euclid (несколько груш ... словно девушки, не успевшие одеться; Отличительной чертой его леса было разнообразие; эти вот сосны.... прямые, как линии Эвклида) и т. п.

Эпитеты и сравнения не только характеризуют лес, но и говорят о восхищении хозяина своим лесом, его разнообразием, красотой. Он называет свой лес прекрасным, первоклассным (fine, prime), вспоминая при этом, что его посадили предки (planted by his ancestors), что он, этот лес, втрое старше его (three times my age).

С наступлением сумерек, когда сэр Артур понимает, что заблудился, тональность рассказа меняется: ключевые слова передают беспокойство, тревожное состояние хозяина, его отношение к лесу – они появляются в сочетании с эпитетами, выражающими нарастающую тревогу, которая постепенно переходит в ярость: dark and wistful wood (темный и тоскливый лес); confounded trees more weird, and more menacing (проклятые деревья, более странные и более угрожающие); damned wood (проклятый лес); trees…monstrous growths (чудовищные деревья); cursed trees (чертовы деревья); blasted wood (проклятый лес); walls of timber, dark and heavy (стены леса, темные и плотные) …и др.

Сэр Артур начинает прислушиваться к лесу как к живому человеку и слышит его жалобы: …those tops swayed a little and gave forth soft complaint (верхушки слегка покачивались, издавая

жалобные вздохи). Олицетворение леса достигает полноты,

259

когда сэр Артур начинает разговаривать с ним, обращаясь к лесу напрямую, в сердцах проклиная его: “Curse you! I wish I’d sold you six months ago!” (Будь ты проклят! Надо было продать тебя полгода назад)

С этого момента семантическое пространство рассказа преображается: оно становится диалогическим, т. к. в нем начинают развиваться отношения: Я – Ты, где «Я» сэра Артура раскрывается через олицетворенное «Ты» леса. Обращаясь к лесу с проклятиями, сэр Артур тем самым занимает диалогическую позицию, выражая свои чувства, отношение, оценки и намерения, и одновременно слышит ответную реакцию леса, деревьев, ветра (The cursed trees seemed to have a down on him! …The wind answered, sighing and threshing in the tree tops (Проклятые деревья, казалось, изводили его! ...

Ветер ответил ему шумными вздохами в верхушках деревьев). Появление апеллятивного “you” смещает дейктический центр рассказа и создает «зону диалогического контакта», в которой происходит «риторическое усиление» [117], способствующее пробуждению рефлексии.

Тот факт, что сэр Артур заблудился в собственном лесу, воспринимается им как унижение: It was humiliating; and Sir Arthur Hirries was not accustomed to humiliation. In anybody else’s wood – yes; but to be lost like this in one’s own coverts! (Это было унизительно; а сэр Артур Хирриз не привык унижаться. В чужом лесу – куда ни шло, но в своем собственном!).

Как видим, его внутренний диалог представляет собой анализ и оценку ситуации, которую ему трудно принять, о чем свидетельствуют сначала утвердительное “yes”, а затем возражение: “but”… – он спорит с самим собой, но реальная ситуация вызывает эмоциональный всплеск – раздражение и гнев (восклицательное “but to be lost like this in one’s own coverts!”). Он, наконец, осознает, что лес враждебен ему: He was fighting with his timber now, as if the thing were alive and each tree an enemy (Теперь он сражался со своим собственным лесом, словно каждое дерево было живым врагом). Прямая номинация леса “an enemy”, с которым приходится сражаться, динамизирует образ, усиливает значение глагольной номинации:

He stood panting. It was ghastly-ghastly! And in a panic he dived this way and that to find the bend, the turning, the way on. The sleet stung his eyes, the wind fleered and whistled, the boughs sloughed

260