Дискурс-анализ текста. Пособие для студентов вузов

и иметь красавицу жену? Мне думается, все определяется тем, чего ищешь в жизни, и еще тем, что ты спрашиваешь с себя и с других. Но я опять придержал язык, ибо кто я, чтобы спорить с баронетом?

(Моэм) 50. Заметьте, что я тут ровно ничего не решаю. Мой метод всегда заключается в том, чтобы указывать любознательным читателям различные пути исследования, по которым они могли бы добраться до истоков затрагиваемых мной событий; не педантически, подобно школьному учителю, и не в решительной манере Тацита, который так мудрит, что сбивает с толку и себя и читателя, но с услужливой скромностью человека, поставившего себе единую цель – помогать пытливым умам. Для них я пишу, и они будут читать меня,

если мыслимо предположить, что чтение подобных книг удержится очень долго – до скончания века.

(Стерн)

51.Случилось так, что, когда наши путники приблизились

кфургону, хозяйка его поднесла чашку к губам ...и устремила взоры в небеса, упоенная ароматным чаем, может быть сдобренным ложечкой или одной-единой капелькой того, что содержалось в подозрительной бутылке, – впрочем, это только

наши домыслы, которые мы отнюдь не собираемся выдавать за достоверный факт, – и, будучи захвачена столь приятными переживаниями, никого и ничего вокруг себя не замечала.

(Диккенс)

52.А теперь, доведя рассказ до этого места от своего имени

ипознакомив читателя с моими героями, я в интересах дальнейшего повествования отстранюсь от него и предоставлю тем, кто играет в нем главные и сколько-нибудь существенные роли, действовать и говорить самим за себя.

(Диккенс)

53. Читатель, берегись! Я необдуманно завел тебя на вершину столь высокой горы, как особа мистера Олверти, и теперь хорошенько не знаю, как тебя спустить, не сломав шею. Все же давай-ка попробуем скатиться вместе, ...

(Фильдинг)

54. Мы же думаем (если только не живем в научно-исследо- вательской лаборатории), что открывать нам нечего, а чрезвычайно важно для нас то, что имеет касательство к сегод-

331

няшнему дню человечества. Тем лучше для нас? Очень может быть. Но ведь последнее слово будет принадлежать не нам.

(Фаулз) 55. И так день за днем, все ближе и ближе подходили болезненные мысли Джона Бартона. Они исключали небесный свет,

ободряющие звуки земли. Они готовили его смерть.

Верно, большую часть их смертельной силы можно приписать опиуму. Но, прежде чем сурово обвинять за его употребление или, скорее, злоупотребление, испытайте безнадежную жизнь, с ежедневной мольбой о еде. Испытайте, когда не только вы сами без всякой надежды, но и все вокруг вас доведены до такого же отчаяния, возникающего из тех же обстоятельств, и все вокруг вас говорят (хотя и без слов или языка) – своими взглядами и слабыми действиями, что они страдают и тонут под гнетом нужды. Разве вы не обрадовались бы возможности забыть о жизни и ее тяжести? А опиум дает на время такую забывчивость.

Верно, те, кто вот таким образом покупает его, дорого платит за забытье; но разве можно ожидать от необразованных людей подсчитывания стоимости их прихоти? Бедняги! Они платят тяжелую цену. Дни гнетущей усталости и апатии, действительность которых напоминает слабую болезненность снов; ночью же сны являют собой страшную реальность агонии; пропадающее здоровье, шаткая конституция, начинающееся безумие. Такова цена их прихоти. Но разве вы обучили их науке последствий?

(Гаскелл) 56. Признаться, я подметил – и считаю как нельзя более уместным поделиться этим своим наблюдением с читателями, – что в отношении благотворительности люди обыкновенно придерживаются двух диаметрально противоположных взглядов; одни полагают, что на всякое благотворение надо смотреть как на добровольное даяние, и как бы мало вы ни дали (даже если бы ограничились добрыми пожеланиями), поступок ваш заслуживает высоких похвал; другие, напротив, столь же твердо убеждены, что благотворение есть прямая обязанность и что если богач облегчает бедствия бедняка далеко не в такой степени, как мог бы, то он со своими жалкими щедротами не только не заслуживает похвалы за это половинчатое исполнение долга, но даже в некотором смысле до-

стоин презрения больше, чем тот, кто не дал ничего.

332

Примирить эти противоположные мнения не в моей власти. Прибавлю только, что дающие держатся обыкновенно первого мнения, а получающие, почти все без исключения, склоняются ко второму.

(Фильдинг) 57. Только очень дурной ветер никому не приносит добра.

(Диккенс) 58. Об обновлении мечтают все, однако полного возрожде-

ния себя в детях, не омраченного примесью, не бывает.

(Гарди) 59. Человек есть существо, приверженное привычкам.

(Стерн) 60. Нет объекта, более заслуживающего жалости, чем же-

натый холостяк.

(Моэм) 61. Женщина, которая не говорит, – это драгоценный ка-

мень на бархате.

(Мэрдок) 62. Все знают, что молодой человек, располагающий средс-

твами, должен подыскивать себе жену.

(Остен) 63. Наконец последняя ступенька, и она очутилась на са-

мом верху колокольни.

О, этот внезапный разлив света! Эти чистые краски лесов и полей, убегающих вдаль до голубой линии горизонта! Стада на пастбищах, дым между деревьями, поднимающийся будто от- куда-то из-под земли, дети, по-прежнему поглощенные своей игрой, – сколько красоты и мирного счастья было во всем этом!

(Диккенс)

64. Насколько же хуже бывают порой наши предположения, чем действительность! Как боялась Мери этой ночи, и как спокойно она прошла!

(Гаскелл) 65. Увы! Именно эта сестра, этот друг и спутник, теперь

была главным нарушителем покоя Фэнни.

(Остен) 66. Горькая ирония судьбы! После всех ее усилий, интриг и унижений миссис Гарстин умерла, не зная, что ее честолюбие, смягченное, однако, прошлыми разочарованиями, было, нако-

нец, удовлетворено.

(Моэм)

333

67. Страсть! Действительно, он кое-что слышал о ней, и такие правила, как «Никогда нельзя оставлять вдвоем молодого мужчину и молодую женщину», – залегли у него в мозгу...

(Голсуорси) 68. Мистер Пиквик глянул сквозь очки на приближающуюся лавину, а затем решительно повернулся к ней спиной – не скажем – побежал: во-первых, это выражение пошло; во-вто- рых, фигура мистера Пиквика была отнюдь не приспособлена к такому виду отступления. Он пустился рысцой, развив такую скорость, на какую только способны были его ноги, такую скорость, что затруднительность своего положения мог оце-

нить в полной мере, когда было уже слишком поздно. (Диккенс)

69. Есть что-то всеобъемлющее в этом выражении «помалкивайте», ибо мы не можем вспомнить ни одной ссоры, коей мы были свидетелями, на улице, в театре, в общественном месте или где бы то ни было, которая не сопровождалась бы этим

стандартным ответом на все воинственные вопросы. (Диккенс)

70. Удивительно, к чему может привести замена метафоры! Назовите однажды мозг интеллектуальным желудком, и изощренная классика и геометрия таких орудий, как плуг и борона, кажется, не имеет смысла. Но тогда она открывается для кого-нибудь еще, приглашая следовать за великими авторитетами и называть ум листком белой бумаги или зеркалом – в этом случае наше знание пищеварительного процесса становится совершенно неважным.

(Дж. Элиот) 71. Ах, Vanitas Vanitatum![Суета сует!(лат.)] Кто из нас счастлив в этом мире? Кто из нас получает то, что жаждет его сердце, а получив, не жаждет большего? ... Давайте, дети, сложим кукол и закроем ящик, ибо наше представление

окончено.

(Теккерей) 72. Внемли, ночь, внемли, тьма: тем лучше будет, чем скорей вы придете, чем дольше останетесь в таком месте, как это! Внемлите, редкие огни в окнах безобразных домов, а вы, творящие в них беззаконие, творите его, хотя бы отгородившись от этого грозного зрелища! Внемли, пламя газа, так угрюмо горящее над железными воротами, в отравленном воз-

334

духе, что покрыл их колдовской мазью, слизистой на ощупь! К каждому прохожему взывай: «Загляни сюда!» (Диккенс)

73. Затянувшаяся помолвка – это договор о товариществе, который одна сторона вольна выполнить или порвать, но который поглощает весь капитал другого.

Поэтомубудьтеосторожны,молодыеледи.Будьтеосмотрительны, когда связываете себя обещанием. Бойтесь любить чистосердечно; никогда не высказывайте всего, что чувствуете ...

или (что еще лучше) старайтесь поменьше чувствовать. Помните о последствиях, к которым приводят неуместная честность и прямота и не доверяйте ни себе самим, ни кому другому. Выходите замуж так, как это делается во Франции, где подружками невесты и ее наперсниками являются адвокаты.

(Теккерей)

74.Начать с того, что Марли был мертв. Сомневаться

вэтом не приходилось. Свидетельство о его погребении было подписано священником, причетником, хозяином похоронного бюро и старшим могильщиком. Оно было подписано Скруджем. А уже если Скрудж прикладывал к какому-либо документу руку, эта бумага имела на бирже вес. Итак, старик Марли был мертв, как гвоздь в притолоке.

Учтите: я вовсе не утверждаю, будто на собственном опыте убедился, что гвоздь, вбитый в притолоку, как-то особенно мертв, более мертв, чем все другие гвозди. Нет, я лично скорее отдал бы предпочтение гвоздю, вбитому в крышку гроба, как наиболее мертвому предмету изо всех скобяных изделий. Но в этой поговорке сказалась мудрость наших предков, и если бы мой нечестивый язык посмел переиначить ее, вы были бы вправе сказать, что страна наша катится в пропасть. А посему да позволено мне будет повторить еще и еще раз: Марли был мертв, как гвоздь в притолоке.

(Диккенс)

75. Цветы английской весны! Какой ответ нашей смехотворной «мировой скорби», какое спасенье, какой кроткий укор озлобленью, и алчности, и отчаянью, какой целительный бальзам для раненых душ! Какая прелесть эти гиацинты и нарциссы, лучшие цветы в году, – такие скромные, задушевные,б есхитростные, они нимало не стремятся подражать ручным любимцам садовника с их искусственной оригинальностью! Весенние цветы английских лесов, такие неожиданные под на-

335

шим хмурым небом, и цветы, которые так нежно любит и так заботливо холит каждый англичанин в своем опрятном пышно разросшемся саду, – столь же неожиданно прекрасные, как поэзия нашего хмурого народа! Когда неизбежное погребально зазвучит над Лондоном среди убийственного грохота огромных бомб, в зловонии смертоносных газов, под рев аэропланов над головой, вспомнит ли завоеватель с сожалением и нежностью о цветах и поэтах?..

(Олдингтон) 76. Человек открывается в своих трудах. В светском общении он показывает себя таким, каким хочет казаться, и правильно судить о нем вы можете лишь по мелким и бессознательным его поступкам да непроизвольно меняющемуся выражению лица. Присвоивши себе ту или иную маску, человек со временем так привыкает к ней, что и вправду становится тем, чем сначала хотел казаться. Но в своей книге или в своей картине он наг и беззащитен. Его претензии только подчеркивают его пустоту. Деревяшка и есть деревяшка. Никакими потугами на оригинальность не скрыть посредственности. Зоркий ценитель даже в эскизе усматривает сокровенные ду-

шевные глубины художника, его создавшего.

(Моэм) 77. Но он жизнью заплатил за этот памятник – пусть и против своей воли, – а вот генералы обычно возвращаются

домой невредимыми, и если платят за свои памятники, то лишь кровью своих солдат; что же до политиков – кого интересуют мертвые политики, кто помнит, за что они ратовали при жизни? Свобода торговли меньше интересует людей, чем война с племенем ашанти, правда, лондонские голуби не разбираются в таких тонкостях. Exegi monumentum [воздвиг я памятник... (лат.)].

(Грин) 78. ...он начал длинный рассказ о леди; но рассказ этот содержал столько подробностей, не делавших ей чести, что из уважения к светским женщинам мы не станем его здесь повторять. Мы не хотим подавать будущим нашим коммента-

торам ни малейшего повода для каких-либо злобных заключений и для выставления нас в роли клеветников, о которой мы и не помышляли.

(Фильдинг)

336

79. Дорогой читатель, желаю тебе никогда не испытывать того, что испытывала я тогда. Пусть твои глаза никогда не прольют таких бурных, горячих, мучительных слез, какие хлынули из моих глаз. Пусть тебе никогда не придется обратиться к небу с такими отчаянными и безнадежными молитвами, какие произносили мои уста в этот час. Желаю тебе никогда не знать страха, что ты навлечешь несчастье на того, кого любишь.

(Бронте) 80. ... в ожидании пародии на следствие лежало неподвижное и посиневшее тело канцлерского арестанта, который умер прошлой ночью! Тело! Таков юридический термин для обозна-

чения беспокойного, мятущегося клубка забот и тревог, привязанностей, надежд и огорчений, из которых создан живой человек.

(Диккенс) 81. Свет часто сравнивали с театром, и многие серьезные писатели, а также поэты рассматривали человеческую жизнь как великую драму, ... Как у дурных людей вечно на языке слова

«негодяй» и «мерзавец», так и низменные души в партере готовы громче всех вопить о низменности зрелища, которое они видят на сцене.

(Фильдинг)

82. Сальваторе

(С. Моэм)

Интересно, удастся ли мне это сделать.

Когда я впервые увидел Сальваторе, это был пятнадцатилетний мальчик, очень некрасивый, но с приятным лицом, смеющимся ртом и беззаботным взглядом. По утрам он лежал на берегу почти нагишом, и его загорелое тело было худым как щепка. Он был необычайно грациозен. То и дело он принимался нырять и плавать, рассекая воду угловатыми легкими взмахами, как все мальчишки-рыбаки. Он взбирался на острые скалы, цепляясь за них шершавыми пятками (ботинки он носил только по воскресеньям), и с радостным воплем бросался оттуда в воду. Отец его был рыбаком и имел небольшой виноградник, а Сальваторе приходилось возиться с двумя младшими братьями. Когда мальчики заплывали слишком далеко, он звал их обратно; когда наступало время скудного обеда, заставлял их одеваться, и они поднимались по горячему склону холма, покрытому виноградниками.

337

Но на юге мальчики растут быстро, и вскоре он уже был безумно влюблен в хорошенькую девушку, которая жила на Гранде Марина. Глаза ее были подобны лесным озерам, и держалась она как дочь Цезаря. Они обручились, но не могли пожениться, пока Сальваторе не отбудет срок военной службы, и когда он – первый раз в жизни – уезжал со своего острова, чтобы стать матросом во флоте короля Виктора-Эм- мануила, он плакал, как ребенок. Трудно было Сальваторе, привыкшему к вольной жизни птицы, подчиняться теперь любому приказу; еще труднее – жить на военном корабле с чужими людьми, а не в своем маленьком белом домике среди виноградника; сходя на берег, бродить по шумным городам, где у него не было друзей и где на улицах была такая давка, что он даже боялся их переходить, – ведь он так привык к тихим тропинкам, горам и морю. Он, вероятно, и не представлял себе, что не может обойтись без Искьи – острова, на который он смотрел каждый вечер, чтобы определить, какая будет на следующий день погода (на закате этот остров был совершенно сказочным), – и жемчужного на заре Везувия; теперь, когда он их больше не видел, он смутно осознал, что они так же неотделимы от него, как любая часть его тела. Он мучительно тосковал по дому. Но труднее всего он переносил разлуку с девушкой, которую любил всем своим страстным молодым сердцем. Он писал ей детским почерком длинные, полные орфографических ошибок письма, в которых рассказывал, что все время о ней думает и мечтает о возвращении домой. Его посылали в разные места – в Специю, Бари, Венецию – и наконец отправили в Китай. Там он заболел загадочной болезнью, из-за которой его много месяцев продержали в госпитале. Он переносил это с немым терпением собаки, не понимающей, что происходит. Когда же он узнал, что болен ревматизмом и потому непригоден для дальнейшей службы, сердце его возликовало, так как теперь он мог вернуться домой; его совершенно не беспокоило, вернее, он даже почти и не слушал, когда врачи говорили, что он никогда не сможет полностью излечиться от этой болезни. Какое это имело значение – ведь он возвращался на свой маленький остров, который так любил, и к девушке, ждавшей его!

Когда Сальваторе сел в лодку, встречавшую пароход из Неаполя, и, подъезжая к берегу, увидел на пристани отца,

338

мать и обоих братьев, уже больших мальчиков, он помахал им рукой. В толпе на берегу он искал глазами свою невесту. Но ее не было. Он взбежал по ступенькам, начались бесконечные поцелуи, и все они, эмоциональные создания, немного поплакали, радуясь встрече. Он спросил, где девушка. Мать ответила, что не знает: они не видели ее уже две или три недели. Вечером, когда луна светила над безмятежным морем, а вдали мерцали огни Неаполя, он спустился к Гранде Марина, к ее дому. Она сидела на крыльце вместе с матерью. Он немножко робел, так как давно ее не видел. Спросил, может быть, она не получила письма, в котором он сообщал о своем возвращении. Нет, письмо они получили, и один парень с их же острова рассказал им о его болезни. Именно поэтому он и вернулся; разве ему не повезло? Да, но они слышали, что ему никогда полностью не выздороветь. Доктора болтали всякую чушь, но он-то хорошо знает, что теперь дома он поправится. Они помолчали немного, затем мать слегка подтолкнула дочь локтем. Девушка не стала церемониться. С грубой прямотой итальянки она сразу сказала, что не пойдет за человека недостаточно сильного, чтобы выполнять мужскую работу. Они уже все обсудили в семье, ее отец никогда не согласится на этот брак.

Когда Сальваторе вернулся домой, оказалось, что там уже и раньше все знали. Отец девушки заходил предупредить о принятом решении, но у родителей Сальваторе не хватило духу рассказать ему это. Он плакал на груди у матери. Он был неимоверно несчастен, но девушку не винил. Жизнь рыбака тяжела и требует силы и выносливости. Он прекрасно понимал, что девушке нельзя выйти замуж за человека, который, может быть, не сумеет ее прокормить. Он грустно улыбался, глаза у него были как у побитой собаки, но он не жаловался и не говорил ничего плохого про ту, которую так сильно любил. Через несколько месяцев, когда он уже обжился, втянулся в работу на отцовском винограднике и ходил на рыбную ловлю, мать сказала, что одна молодая женщина из их деревни не прочь выйти за него. Ее зовут Ассунта.

– Она страшна, как черт, – заметил он.

Ассунта была старше его, ей уже было лет двадцать пять, не меньше; жениха ее убили в Африке, где он отбывал военную службу. Она скопила немного денег и, если бы Сальваторе женился на ней, купила бы ему лодку; к тому же они

339

могли бы арендовать виноградник, который, по счастливой случайности, пустовал в это время. Мать рассказала, что Ассунта видела его на престольном празднике и влюбилась в него. На губах Сальваторе появилась его обычная нежная улыбка, и он обещал подумать. В следующее воскресенье, облачившись в грубый черный костюм – в нем он выглядел намного хуже, чем в рваной рубахе и штанах, которые обычно носил, – он отправился в приходскую церковь к обедне

ипристроился так, чтобы хорошенько разглядеть молодую женщину. Вернувшись, он сказал матери, что согласен.

Итак, они поженились и поселились в крошечном белом домике, приютившемся среди виноградника. Теперь Сальваторе был огромным, нескладным верзилой, он был высок

иширокоплеч, но сохранил свою мальчишескую наивную улыбку и доверчивые ласковые глаза. Держался он с поразительным благородством. У Ассунты были резкие черты

иугрюмое выражение лица, и она выглядела старше своих лет. Но сердце у нее было доброе, и она была неглупа. Меня забавляла чуть заметная преданная улыбка, которой она дарила своего мужа, когда он вдруг начинал командовать и распоряжаться в доме; ее всегда умиляла его кротость

инежность. Но она терпеть не могла девушку, которая его отвергла, и, несмотря на добродушные увещевания Сальваторе, поносила ее последними словами.

Уних пошли дети. Жизнь была трудная. В течение всего сезона Сальваторе вместе с одним из своих братьев каждый вечер отправлялся к месту лова. Чтобы добраться туда, они шли на веслах не меньше шести или семи миль, и Сальваторе проводил там все ночи за ловлей каракатицы, выгодной для продажи. Потом начинался долгий обратный путь: надо было успеть продать улов, чтобы первым пароходом его увезли в Неаполь. Иногда Сальваторе трудился на винограднике – с раннего утра до тех пор, пока жара не загоняла его на отдых, а затем, когда становилось немного прохладнее, – дотемна. Случалось и так, что ревматизм не давал ему работать, и тогда он валялся на берегу, покуривая сигареты,

ивсегда у него находилось для всех доброе словечко, несмотря на терзавшую его боль. Иностранцы, приходившие купаться, говорили при виде его, что итальянские рыбаки – ужасные лодыри.

340