Виктимология. Учебное пособие для студентов вузов, обучающихся по специальности «Юриспруденция»

перспективной для теоретического решения проблем увеличения уголовных преступлений в различных регионах планеты и криминализации социальных групп с перспективой разработки методов социального контроля над преступностью, адекватных современной ситуации. При этом в качестве индикатора для определения границ криминализации социальных групп предлагалось использовать статистику так называемого преступления без наличия жертвы.

Отталкиваясь от работ Мендельсона и Гентига, с одной стороны, и подводя своеобразный итог изысканиям ученых за два десятилетия, известный американский криминолог Стив Шафер предложил новую теорию криминальных жертв, положив в ее основу фактор ответственности.

Здесь решающее значение для систематизации имела градация процесса убывания степени ответственности жертвы. Шафер полагал, что система правосудия должна рассматривать динамику преступления, а также процесс отношения преступника и жертвы. Он заявлял, что «изучение отношения «преступник — жертва» подчеркивает потребность признать роль и ответственность последней, которая не только является одной из причин преступления, но должна стать центральным звеном в расследовании преступления». Важным представляется также мысль Шафера о том, что ответственность не является изолированным фактором социальной жизни, скорее она представляет собой особого рода инструмент социального контроля, используемого всегда всеми обществами. Поэтому преступление не может быть только индивидуальным актом, оно также и социальное явление. Преступление не просто «случается» с жертвой. Последняя часто вносит вклад в совершение преступления своими небрежными действиями, а нередко — и прямой его провокацией.

В последние два десятилетия виктимологические исследования переживают подъем как на Западе, так и в России. Во многом это обусловлено не какими-то особыми прорывами в теории или методологии самой науки о жертве. Повышенное внимание к вопросам функций жертвы в механизме совершения преступления и ее интересов связано с осознанием обществом масштабов роста преступности в условиях глобализации с ее массовой миграцией, резким усилением транснациональных преступных группировок, стремительной криминализацией целых регионов планеты и социальных групп. В этих условиях страх перед преступлением становится серьезной социальной фобией, на которую стремится оперативно отреагировать наука1. Внимание ученых все чаще привлекают вопросы о роли жертвы в провоцировании преступления, об особенностях ее поведения при подаче заявления о совершении преступления в правоохранительные органы, о стимулах активной самозащиты, а также об виктимологи- ческой составляющей уголовно-правовой политики.

1 Ñì.: Квашис В.Е. Основы виктимологии. М., 1999.

21

Подъему теоретической виктимологии содействовала также институционализация этой дисциплины как научного направления, зафиксированная на начало 1970-х годов, когда приобрели авторитет периодические виктимологические издания, стали регулярными международные конференции по виктимологической проблематике, во многих странах сформировались виктимологические общества, а в 1979 г. на международном конгрессе было учреждено Всемирное общество виктимологов1. Среди других факторов нужно назвать новые импульсы к развитию, которые в это время получает «старшая сестра» виктимологии — криминология.

Последняя, в свою очередь, начала особенно активно развиваться под влиянием существенных изменений в общегуманитарном мышлении Запада. Идеи феноменологического анализа социальноправовых явлений, опыты постмодернистских интерпретаций в юридической науке, включая и криминологию, юридическая герменевтика постепенно вытесняют традиционный интеракционизм, бывший теоретическим фундаментом ранней криминологии. Однако доминирующим интеллектуальным течением, во многом породившим «новую волну» в криминологии — как следствие в виктимологии, — постепенно становится социальная критическая теория, отца- ми-основателями которой были М. Фуко (Франция) и Ю. Хабермас (Германия). Их антагонизм только способствовал самоидентификации данного направления2.

Для социальной критической теории характерно постоянное стремление к новым видам полидисциплинарного анализа. Поэтому не случайно то, что ее приверженцы находятся в оппозиции к истэблишменту традиционных университетских дисциплин, а их исследования институционализируются, как правило, в виде центров и лабораторий, а не кафедр и факультетов. Лейтмотивом подобного рода исследований является рассмотрение социокультурных феноменов, включая коммуникативные взаимодействия в правовой сфере (или в сфере, потенциально допускающей правовую форму регулирования), прежде всего в аспекте организующих их отношений господства и подчинения, связанных с тендерными, классовыми, расовыми и т.п. различиями. При этом коммуникативные формы и процессы рассматриваются как динамические силы, а не как вторичные образования, зависящие от институциональных форм или от политической или экономической организации. Вместе с тем не существует устоявшейся единой «матрицы» «критических исследований» — это многообразные исследовательские практики, осуществляемые исходя из различных позиций, в локально обусловлен-

1Ñì.: Иншаков С.М. Óêàç. ñî÷. Ñ. 185.

2Ñì.: Cultural studies: United States // John Hopkins guide to literary theory and criticism. Baltimore, 1994. P. 179—182.

22

ных социокультурных контекстах и обстоятельствах академической деятельности.

Криминологическая наука откликнулась на возникновение социальной критической теории если не появлением так называемой радикальной криминологии (здесь присутствовали и другие социальные и теоретические детерминанты), то, во всяком случае, ее ускоренным теоретическим «взрослением». Сравнительно быстрый успех радикальной криминологии этого течения во многом был инициирован комплиментарностью левым идеям, которые были исключительно популярны в интеллектуальной среде Запада на рубеже 1960—1970-х годов.

Радикальная криминология представляла собой синтез криминологической концепции стигмы (согласно которой преступления совершают все члены общества, но к ответственности привлекаются

В. Миллер, Р. Куинни, Ф. Зак.

Термин «аномия» у Дюркгейма обозначал явление потери социальной значимости традиционной системы нравственных и правовых ценностей. Так, аномия европейского общества рубежа XIX — XX вв., по мысли французского ученого, была порождена переходным кризисным характером современной эпохи и представляла собой продукт неполноты перехода от механической к органической «солидарности». Проблема состояла в том, что объективная база последней — общественное разделение труда прогрессировало быстрее, чем находило свою моральную опору в коллективном сознании, а правовую основу — в системе действующих законоположений. Поэтому важнейшей задачей в области регулирования общественных отношений Дюркгейм считал создание новой системы нравственности, отвечающей современной сложности общественной структуры. Представители радикальной криминологии полагали, что масштабная задача преодоления аномии в современном обществе должна быть дополнена установкой на полное искоренение преступности за счет кардинального преобразования социальной структуры капиталистического общества.

В 1970—1980-е годы доминирующими становятся установки критической социальной теории. Именно в этот период происходит окончательное оформление и институционализация радикальной криминологии: учреждаются научные сборники и журналы, проводятся конференции и симпозиумы. Основное идейное и концепту-

Р. Кларк и Э. Шур образовали умеренное крыло радикальной криминологии.

1 Ñì.: Иншаков С.М. Óêàç. ñî÷. Ñ. 190.

23

Примерно с конца 1970-х годов парадигмы радикальной криминологии постепенно привлекают к себе внимание виктимологов. Уже в 1983 г. американский исследователь Д. Фридрикс допустил, что радикальная криминология и виктимология имеют огромный потенциал взаимного воздействия. Он предложил поиск путей соче- тания и эмпирической верификации некоторых общих теоретических суждений. Призывая изучать феномен потерпевшего с «радикальной» точки зрения, Фридрикс первым ввел термин «радикальная виктимология». В 1986 г. А. Фиппс также констатировал общность существующих подходов в радикальной криминологии и виктимологии, отмечая их своеобразную «комплиментарность» и утверждая, что радикальная криминология может формироваться через эмпириче- ское изучение результатов исследования виктимизации различных социальных групп. Представители обоих подходов избегают изолированной ориентации на жертву (или на взаимоотношение жертва — преступник), вместо этого пытаясь проанализировать роль потерпевшего в системе уголовного судопроизводства.

Во второй половине 1980-х и в 1990-е годы в радикальной криминологии и виктимологии постепенно начинают доминировать более умеренные в политическом плане работы, вполне укладывающиеся в рамки академической стилистики. Стоит отметить, что 1990-е годы отмечены возрастающим влиянием в социальной крити- ческой теории хабермасианских идей с акцентировкой социальнополитической и социально-правовой проблематики, вопросов глобализации и кризиса проекта государства1.

В данный критический контекст органично вписываются работы представителей радикальной виктимологии, выступающих с критикой традиционной виктимологии и утверждающих, что ее основные концепции, сформировавшиеся в доглобалистскую эпоху, имеют тенденцию затрагивать вопросы обеспечения интересов государства в большей степени, чем вопросы прав и интересов жертвы. Более того, в современных условиях эти концепции содействовали консервативной программе контроля над преступностью и усилили власть государства в уголовном судопроизводстве.

Данная критика является в целом конструктивной, основанной на акцентировке положительных результатов развития виктимологии и выявлении противоречий между этими результатами и растущими социальными ожиданиями. Чаще всего делается вывод о том, что по мере становления виктимологии как науки общая криминологическая литература в большинстве своем начала фокусироваться на концепции прав потерпевшего. Одновременно с этим общество стало охотнее признавать права «жертвы» и обращать больше внимания на освещавшиеся в прессе случаи плохого обращения пред-

1 Ñì.: Ôóðñ Â.Í. Контуры современной критической теории. Минск, 2002.

24

ставителей государственной власти с потерпевшим. Эффект этого движения усиливался возникновением на Западе общественных организаций с участием групп потерпевших, фокусирующихся на отдельных преступлениях (вождение автомобиля в нетрезвом виде, похищение детей, изнасилование и т.п.) и конкретных проблемах их жертв. Одним из предложенных решений с учетом положения потерпевшего была выплата компенсаций.

Представители радикальной виктимологии, как нам кажется, склонны рассматривать жертву в качестве главного элемента уголовного судопроизводства, на что указывают неоднократные отсылки к историко-правовому материалу, свидетельствующему о том, что в системе обычного права потерпевшие, как правило, имеют право решающего голоса в принятии решения в отношении преступника. Здесь потерпевший и его родственники контролировали степень наказания и, следовательно, степень удовлетворенности наказанием, назначенным преступнику. Однако под угрозой усиления родовой вражды возникает потребность в общественном вмешательстве.

Исторически возрастающее безразличие государства к потерпевшим отразилось в изменении роли, которая отводилась им в уголовном судопроизводстве. Одно из проявлений такого «безразличия» виктимологи видели в изменении роли потерпевшего, к которому стали относиться прежде всего не как к человеку, которому был нанесен определенный ущерб, а как к субъекту, представляющему собой эмоциональную поддержку обвинения. Таким образом, государство игнорирует фактически нанесенный ущерб и вместо этого концентрируется на преступнике, определяя «цену» за нарушение закона. Подобный процесс, в котором задействован потерпевший, не приводит к возмещению ущерба и, по сути дела, отводит жертве второстепенную роль. Реальный ущерб, таким образом, подчиняется теоретическим понятиям юридического ущерба, а определения «потерпевший», «жертва» становятся искусственными. Согласно утверждениям радикальных виктимологов, определение жертвы, используемое в традиционной виктимологии, полностью сконструировано, синтезировано в практике законодательства и судебного процесса1.

Центр тяжести ранних разработок представителей радикальной виктимологии направлен на критику традиционных государственных определений преступления, преступников и потерпевших. Именно с такой программой, во многом определившей лицо радикальной виктимологии в процессе ее дальнейшей эволюции, выступил в 1972 г. Р. Куинни2. В то же время другие радикальные криминологи начали

1Ñì.: Квашис В. Жертвы преступлений: кто им поможет? // Советская юстиция, 1993. ¹ 7. С. 21.

2Quinney R. Who is the victim? // Criminology. 1972. ¹ 10. P. 314—323.

25

расширять рамки определений преступления за пределы тех форм поведения, которые оговариваются уголовным законом, включая различные формы аморальной деятельности и поведения. В частности, такие, которые совершаются от имени государства, легитимизированного в рамках капиталистической системы. Подобным образом они расширили понятие потерпевшей стороны, включая тех, кто пострадал от рук государства.

Радикальные виктимологи 1970-х годов определили новые группы потерпевших и новые виды виктимизации1, характерные для различных социальных страт, но остановились, не дойдя до самого понятия традиционного потерпевшего, чья виктимизация, как они утверждали, усугубляется в пределах системы уголовного судопроизводства. В результате теоретическая модель виктимизации социальной системы была лишена структурного фундамента и виктимизация личности в системе отношений «личность — государство» попрежнему трактовалась как ошибка по незнанию. Считалось, что подобное упущение могло быть легко исправлено специальной подготовкой персонала уголовного судопроизводства и путем повышения доступности антивиктимизационных программ для потерпевших.

Следующий этап в развитии радикальной криминологии отме- чен преодолением указанных упущений. Критика традиционных и официальных определений потерпевшей стороны связывается со стереотипами массового сознания, характерными для среднего класса западного общества. Эти стереотипы оказывают решающее влияние на участие в понимании преступления, уголовного процесса и феномена жертвы. Для среднего класса жертва и преступник являются частью дихотомии, взаимоисключающим сочетанием категорий. Преступник не может восприниматься как жертва, а жертва — как преступник.

Выдвинутая в 1983 г. Д. Блэком концепция преступления как «самопомощи» (self-help) базируется на критике лежащей в основе традиционной виктимологии дихотомии «жертва — преступник»2. Его концепция предполагает, что, по крайней мере, некоторые преступники и жертвы могут рассматриваться как участники динами- ческого и продолжающегося взаимодействия. В любой момент уча- стники могут быть названы жертвой или преступником в зависимости от сцены взаимодействия. Например, при продолжающихся взаимоотношениях один из участников может прибегнуть к расплате («self-help», по Блэку) с другим за имевшую ранее место «виктимизацию». В этот конкретный момент бывшая жертва становится нынешним преступником, а бывший преступник — нынешней

1Ñì.: Остроумов О.С., Франк Л.В. О виктимологии и виктимности // Советское государство и право, 1976. ¹ 4. С. 76.

2Black D. Crime and social control // American sociological review. 1983. P. 34—45.

26

жертвой. Если взаимодействие продолжается, позиции могут вновь поменяться.

В данном контексте такой видный представитель радикальной криминологии 1980—1990-х годов, как Д. Катц, утверждал, что некоторые преступники признают и культивируют подобную идею «иррациональности» своего поведения1. Граждане среднего класса могут столкнуться с трудностями, пытаясь представить себе систему, в которой преступники и жертвы меняются местами в процессе действия, реакции, расплаты в неожиданно возникающих драмах, которые часто разыгрываются в социальных группах с повышенной виктимностью. Именно при таких обстоятельствах вмешательство системы уголовного судопроизводства необходимо для разграниче- ния жертв и преступников. До подобного вмешательства не существует жертв и преступников в обычном смысле этих слов. Д. Катц полагает, что внедрение подобных абстрактных представлений об отношении преступника и жертвы препятствует реальным попыткам найти социальные корни преступления. В итоге и общественное сознание, и криминология имеют тенденцию объяснять преступление, ссылаясь преимущественно на вымышленные или реальные характеристики, относящиеся к преступнику. Таким образом, причины преступления и виктимизации личности воспринимаются как недостатки социализации личности или как ее генетические свойства. Фактор социальных предпосылок преступления либо игнорируется, либо становится второстепенным по сравнению с теми факторами, которые составляют «истинную сущность» преступника. В итоге подобный подход приводит к гипертрофированной акцентуализации уличных преступлений и отвлекает внимание от преступлений «белых воротничков». Последние обладают качествами, которые характерны для образа жертвы в представлениях среднего класса в большей степени, чем для образа уличного преступника. В итоге сами представители «беловоротничковой» преступности крайне редко воспринимают себя в качестве преступников, что, кстати, подтверждается и исследованиями российских криминологов.

Критикуя классическую дихотомию «жертва — преступник», представители новой волны виктимологии утверждают, что она неспособна охватить действительную сложность феномена преступления при том, что подобные версии доминируют в обществе и в средствах массовой информации. Анализируя причины воспроизводства такого подхода, они приходят к выводу, что его влияние связано с функциями поддержания существующего общественного порядка. В стереотипах массового сознания преступник воплощает собой зло, а жертва, наоборот, представляет образец нравственной чистоты. Поскольку в реальных ситуациях не всегда можно провес-

1 Katz J. Seduction of crime: the moral and sensual attractions of doing evil. N.Y., 1988.

27

ти настолько четкое разграничение, как в идеальном варианте, образы преступника и жертвы можно использовать как имиджевые средства для поддержания статуса легитимности общественного порядка. Эти средства становятся своего рода «социальным усилителем», который способствует разграничению и внедрению в массовое сознание моральной оценки различных социальных страт. Представители радикальной виктимологии указывают также на то, что конкретные формы общественного строя переплетены с конкретными имиджами участников-жертв и участников-преступников. Политико-правовая система, обеспечивающая устойчивость того или иного общественного строя, требует определенных ролей нарушителей закона и жертв. Если эти роли смешиваются или их определение вызывает вопрос, органы государственной власти должны вмешаться для переопределения ролей и более четкого установления их границ. Если не удается с достаточной степенью четкости разграничить роли, это может привести к проблемам в законодательстве и в конечном счете в самом политико-правовом строе. Отсюда делается тот вывод, что стереотипные образы преступника и жертвы помогают поддерживать установленные социальные границы и являются необходимыми для поддержания любого общественного строя.

Для радикальной виктимологии 1980—1990-х годов характерен интерес к проблемам использования символического имиджа жертвы для достижения различных интересов, выходящих за пределы проблем борьбы с преступностью. Так, согласно утверждениям Р. Элиаса, законодатели манипулировали проблемами жертвы преступления в личных, идеологических и политических целях1. Систематический анализ практики применения законодательства в отношении потерпевших делает выводы этого криминолога весьма убедительными. Инициативы потерпевшего помогают в появлении и утверждении определений преступления и правосудия, что становится частью ораторских и законодательных кампаний и моделей применения закона. Различные общественные организации, фокусирующие свое внимание на уличных преступлениях, получают финансовую помощь и поддержку со стороны правительства и других сторон, заинтересованных в «консервативной политике преступлении».

Р. Элиас указывает, к примеру, на то, что когда в 1982 г. законодатели Калифорнии присоединились к федеральному Постановлению о предотвращении совращения малолетних, принятому ими закону было дано наименование, не соответствовавшее его реальному содержанию. Это, по мнению автора, является довольно обычной уловкой для получения поддержки избирателей. В реаль-

1 Elias R. Victims of the system: crime victims and compensation in American politics and criminal justice. N.Y., 1983.

28

ности закон не имел никакого действия в предотвращении совращения малолетних; он просто установил более суровое наказание для покушавшихся на растление малолетних, расширил действие закона для предъявления обвинения и обеспечил средства полиции и прокурорам для обучения работе в подобных случаях. Заявление того или иного политика о том, что он поддерживает подобный закон, едва ли оказывало реальную поддержку потерпевшим или в действительности предотвращало совращение малолетних. Помимо чисто политической цели данный закон позволил судьям и прокурорам пожинать плоды в виде политических привилегий от призыва к «ужесточению мер» и установлению более жесткого наказания в той области, где это не удалось их предшественникам.

Подобным же образом Закон о защите детей в Калифорнии 1994 г., по мнению Р. Элиаса, также получил неверное наименование. Данный закон не имел никакого непосредственного отношения к защите детей. Наоборот, он позволил государству конфисковать имущество, приобретенное на средства, полученные от продажи порнографических изданий с участием детей, а также аппаратуру, пленки и осветительные приборы, использовавшиеся в ходе этой преступной деятельности. Данный закон также исключил необходимость доказательства намерения в уголовном преследовании, чтобы упростить процесс признания виновности. Автор утверждает, что подобного рода законодательные инициативы были в действительности хорошо продуманной PR-кампанией, имевшей целью поднять авторитет депутатов, выставив их защитниками детей.

Подводя некоторые итоги, можно утверждать, что важной заслугой радикальной виктимологии является обращение к исследованию воздействия, вызванного данной формой систематической виктимизации. В нашей стране мы также можем наблюдать, что лица, близкие преступнику, и попавшие под пристальное наблюдение со стороны системы уголовного судопроизводства, могут столкнуться с потерей возможности адаптации в социуме. Фактически мы можем предсказать, что все это вместе составляет важный и еще малоисследованный криминогенный опыт. Хотя криминологические разработки радикальной виктимологии не дают полного объяснения криминальности, ассоциируемой с родственниками и друзьями преступника, но они устанавливают обоснованные рамки данной проблемы.

То внимание, которое уделялось вопросам защиты прав и интересов жертвы1 со стороны «радикальных» виктимологов, находило отклик и в среде представителей традиционной, «классической» и «либеральной», криминологии и виктимологии. Идея возмещения ущерба в качестве своего рода компромисса между преступником и

1 Ñì.: Квашис В.Е. Основы виктимологии. М., 1999.

29

жертвой представлялась одним из перспективных направлений развития уголовного процесса, отвечающих требованиям справедливости. При этом возмещение ущерба жертве криминального насилия все в большей степени признавалось задачей общества и государства. Исследование вопроса об уровне возмещения ущерба как одной из целей наказания преступника связывается с вопросом о значении поведения жертвы для интерпретации уголовно-правового состава преступления и о значении действий потерпевшего в рамках уголовного процесса. Отношение преступника и потерпевшего, по утвердившейся на сегодняшний день точке зрения, исключительно важны и для понимания наказуемости деяния, и для контроля преступлений.

Âцелом общая структура исследовательских интересов, сформировавшаяся в начале 1970-х годов, на протяжении последующих тридцати лет оставалась без существенных изменений. Очевидно, что прорыв в виктимологии, позволяющий адекватно соотнести исследования в этой науке с реалиями начала XXI в., еще только должен быть совершен. Западные исследователи связывают его с разработкой таких актуальных на сегодняшний день вопросов, как развитие методологии сравнительного опроса жертвы и теоретиче- ское обобщение результатов ее применения, разработка региональных и глобальных целевых программ социальной работы с жертвой преступления, разработка механизма возмещения ущерба, защита прав жертвы в суде, ее специфическое отношение к уголовному праву и др. Интересными стали попытки применения концепции «научения социальной беспомощности» М. Селигмана для изучения жертв преступлений1.

Âунисон активизирующемуся поиску социологических коррелятов виктимологической теории в конце 1970 — середине 1980-х годов прозвучало заявление известного американского криминолога Дж. Гарофало о разработке виктимологической концепции образа жизни. Согласно ее базисным установкам, шансы стать жертвой преступления зависят от ролевого ожидания и обстоятельств, которые определяются ежедневной деятельностью во время работы и свободного времени. Образ жизни позволяет увидеть риски жертвы

èопределить, с какой вероятностью при определенных обстоятельствах нужно находиться в определенное время в определенном месте, чтобы вступить там в контакт с лицом, имеющим преступные наклонности или цели2.

Âкачестве естественного результата расширения и углубления виктимологических разработок в динамике исследовательских интересов проявилась тенденция, обратная обозначенной выше: от вик-

1Подробее см.: Малкина-Пых È.Ã. Психология поведения жертвы. М.: Эксмо, 2006. С. 60—65.

2Ñì.: Garofalo R. Kriminologie. Berlin, 1987.

30