Актуальные проблемы лингвистики и литературоведения. Современные тенденции. Коллективная монография

провозглашается политика гласности – смягчение цензуры в СМИ и снятие запретов с того, что раньше считалось табу. Часть населения (в основном молодёжь и интеллигенция) охвачена эйфорией от долгожданных перемен и невиданной по советским меркам свободы. В 1988 году было организовано празднование тысячелетия крещения Руси. Оно стало переломным в отношениях государства и православной церкви. После него началось массовое восстановление и строительство церквей. Впервые за семьдесят лет советской власти с государственным размахом отмечали религиозный праздник

вКиеве, Москве, Владимире, Ленинграде и Минске. По-видимому, те «старинные книги», в которых «написана» правда жизни и о которых говорит писательница в романе, - это книги Священного писания, где сосредоточены все уроки истории человечества. Строками именно из этой книги автор закончит свой роман, подчеркивая ее особую значимость и мудрость, вселяющую надежду: «ВСЯКУ ПРИСКОРБНА ЕСИ, ДУШЕ МОЯ? И ВСЯКУ СМУЩАЕШИ МЯ?» [36, с. 414]

Повествуя о судьбе своей героини, И. Полянская восстанавливает историю всей нашей страны, которая оживает в жизни трех поколений: родители Шуры ее и родственники старшего поколения, сама Шура и ее муж Анатолий, а также жизни ее детей, Германа и Надежды. ВобразеотцаШурыотраженытакиетрагическиеявления нашей истории, как массовые репрессии тридцатых годов. «Шурин отец, известный геолог-четвертичник, перед самой войной угодил

впроскрипционные списки, а мама слегла в больницу» [Там же, с. 14].Увлеченный геологией, «ученый планетарного масштаба» в «ультракрасных лучах ископаемых времен…в упор не видел некоторыхсовременныхобразований» [Тамже, с. 20], средикоторыхдоносы, необоснованные обвинения во вредительстве. Он был главным консультантом на строительстве канала Москва-Волга, знал состав породы, склоны водоразделов, но «не задавался вопросом, почему на строительстве используется труд заключенных», не замечал «поспешных массовых захоронений в черноземе и песчанике», пока однажды не пришли за ним. «И тут отец понял: ему предстоит пройти шурфы и штольни такие кромешные, какие германские рудокопы проходили с пением псалмов, опасаясь галлюцинаций и обвалов по-

131

роды» [Там же, с. 21]. Можно предположить, что прототипом отца героини мог стать известный геолог Георгий Федорович Мирчинк, один из основоположников четвертичной геологии в СССР. Именно он являлся «главным консультантом строительства канала МоскваВолга. Кроме того, Мирчинк был участником Международных конференций по четвертичной геологии (Ленинград, 1932г., Вена, 1936 г.), участником XVII Международного геологического конгресса (1937). Арестован 23 июля 1941 по обвинению «в участии в антисоветской монархической организации» [7, с. 45]. В Государственном геологическом музее им. В.И. Вернадского РАН хранится собранная Г.Ф. Мирчинкомколлекцияверхнемеловыхбеспозвоночныхипород из окрестностей г. Новгород-Северский.

Эти факты из биографии известного ученого сближают его с литературным героем романа И. Полянской, который также являлся главным консультантом при строительстве канала Москва-Волга, был участником международных конференций по геологии, о чем как бы вскользь заметит автор: «Мать сидела на скамейке, задумчиво барабаня по ней пальцами, как будто…продолжая печатать докладотца, готовящегосякМеждународнойконференции» [36, с. 33]. Автор также отметит и существование коллекции камней, которую опишут при обыске: «Вошедшие люди вскрыли в гостиной паркет… прежде чем перейти в отцовский кабинет, где хранилась его коллекция драгоценных минералов, созданных солнцем, ветром, водой и временем» [Там же, с. 19]. Влияние отца и его профессии вносит свой штрих в характер и поведение Шуры: только дочь геолога может «на глаз» определить особенности того материала, из которого сделана необычная шкатулка случайно встреченной в блокадные дни девочки: «При первом же взгляде на эту шкатулку Шура (дочь геолога) поняла, что она изготовлена старинным умельцем из яснополосчатого бирюзового малахита в те времена, когда мозаику подбирали и наклеивали не на металл, а на мрамор» [Там же, с.55].

Образ отца Шуры позволяет писательнице в очередной раз в своей прозе обратиться к «лагерной» теме. В романе «Прохождение тени» она правдиво повествовала о лагерях на Урале, о «шарашках», где содержались и работали ученые. В «Горизонте событий» эта тема находит свое дальнейшее развитие. Внимание автора об-

132

ращено к горьким страницам истории, к существованию крупнейшего лагобъединения ОГПУ-НКВД СССР – Дмитлагу, что был создан для использования труда заключенных на строительстве канала Москва-Волга. «Самый большой списочный состав лагерей, – писал впоследствии Варлам Шаламов, – был не на Колыме, не на Воркуте

ине на БАМЛАГе. Самый многочисленный был Дмитлаг, Москанал с центром в городе Дмитрове... – один миллион двести тысяч человек. Это – в 1933 году, и большей цифры заключенных не было» [51, с. 37]. Заключенные, выполняя тяжелую физическую работу, погибали от голода. Случалось, что обессиленные, измученные трудом, они сами вместе с тачками срывались в котлованы, падали в бетон

иоставались в нем замурованными. В некоторых случаях «доходяг» увозили в лагерные больницы, но дни их уже были сочтены. Санитар Долманов вспоминал, что «часть зеков хоронили еще живыми. Каждое утро из Дмитрова, Яхромы, Орева, Деденева, Икши выезжали грабарки, груженые трупами. В лесах устраивались массовые безымянные захоронения заключенных. Иногда умерших «дмитлаговцев» закапывали на окраинах кладбищ. Зимой трупы укладывали на дне вырытой ямы штабелями, присыпая очередной «слой» песком, и оставлялимогилунезарытойдоследующегодня» [48, http://archive. martyr.ru/content/view/14/17]. Об этих «поспешных захоронениях»

иупоминается в романе Полянской, сегодня «не замечать» этого нельзя ни автору, ни читателям: это недавно открывшиеся страницы истории, которые необходимо изучать.

Не менее поучительной становятся и судьбы второго поколения семьи: Шуры и ее мужа Анатолия Лузгина.

«Из-за какой-то странной прихоти, похожей на помрачение» выходит замуж Шура, не любя своего избранника. Неслучайно исследователи замечают, что этот «роман Ирины Полянской еще и о неслучившейся любви…беда героев в том, что они сами не могут дать любви друг другу» [27, с. 103]. Еще в начале повествования, рассказывая о начале совместной жизни супругов Лузгиных в одной из маленьких «сонных» деревень, автор отметит несовместимость характеров Шуры и Анатолия, отсутствие единства и понимания. Писательница включает в повествование фрагмент, рассказывающий о том, как, обустраиваясь в стареньком доме, молодожены на-

133

ходяткарту, гдеврайонеЧукотскогоморя…быланаписананемецкая фраза… «Душа любит того, кто похож на ее тело». – «Как это по-

нять?» - через паузу спросил Анатолий. Автор не даст прямого ответа, предлагая в очередной раз читателю поразмышлять на эту тему. В православной литературе отмечается «большое различие между: иметь тело и быть телом» [12, с. 62]. Душа наша, по мнению священников, «создана быть госпожой тела по естеству, как существо нетелесное», она «рождается вместе с образованием телесного организма» [Там же, с. 72] и покидает его после смерти. Таким образом, тело человека – это своеобразный дом души, который она обустраивает, делаетчище, светлее. Ихотя«благосостояниетеланесоставляетсуществадуши, ноприблагосостояниителасуществодушиобнаруживает свою мудрость» [Там же, с. 81]. Можно предположить, что человек, как существо духовно-телесное, будет счастлив, если окружать его будут люди, схожие, близкие по душе и телу. Чего нельзя сказать про главных героев романа И. Полянской Анатолия и Шуру. Непохожесть, душевная отдаленность проявляется даже в вопросах быта: «Вот что! – вдохновилась Шура. – Мы сейчас распланируем наше жилище… Шура на куске карты черной сангиной быстро набросала план дома и начала рисовать мебель….А Анатолий в это время куском школьного мела набросал свое…Нарисованное Шурой осталось на бумаге (а позже появилось и в доме), а начерченное Анатолием белым мелом по белому осыпалось и стало прозрачным. Как будто сразу выцвело под палящими лучами Шуриных желаний. Черные ряды книг выстроились на полках, закрыв белые ящики с Толиной рассадой» [36, с. 94]. Антонимы «черный – белый» в вышеуказанном фрагменте подчеркивают противоположность характеров супругов, невозможность любви и согласия межу ними.

Кроме того, автор подробно описывает ссоры в семье Лузгиных, сравнивая их с драмами: «Каждый день отец и мать разыгрывают сцены, драматургически бессмысленные и беспощадные к чувствам их зрителей», в качестве которых выступают дети. Именно они более всего страдают от семейных скандалов, в результате чего Герман, самый младший и беззащитный зритель, все чаще начинает думать о том, «что для того, чтобы в доме у них воцарился мир, необходима смерть одного человека: отца, матери или его

134

собственная» [Там же, с. 184]. Этой ситуации в семье Лузгиных созвучны слова Берта Хеллингера: «Дети привязаны к родителям посредством глубочайшей любви. Они всецело отдаются тому, что идет от родителей и чего те требуют от детей. Если ребенку кажется, что родителям станет легче, когда он уйдет, то он уходит – с любовью. И если выясняется, что родители хотят искупить какую-то вину – что бы это не было – ребенок возьмет ее на себя, даже если это будет стоить ему жизни» [50, с. 129]. Спокойствие в семье главной героини романа Полянской стоило Герману жизни: после смерти сына Шура погрузилась в иную реальность, забыв обо всем, в том числе и о своей неприязни, брезгливом отношении к супругу, позволив ему заботиться о ней.

А пока не произошло несчастье, эти жившие под одной крышей люди продолжали наносить друг другу обиды, отравляя этим себе и ближним жизнь, не понимая, что «самый скверный поступок не сравнится по своей тяжести с тайными соображениями, с ледяными мыслями, убивающими все доброе» [36, с. 184]. Зато Герман, юноша со зрячим сердцем, смог разглядеть неглубокую веру отца, регулярно приходившего исповедоваться в храм и считавшего себя свободным от грехов, но при этом испытывающего страх быть узнанным коллегами по работе: «какие мысли приходят в голову отцу, когда он стоит с опущенной головой перед крестом…. Думает, какой он примерный христианин, а сам трясется, как бы у него в редакции не прознали о том, что он ходит в церковь» [Там же, с. 184].

Таким образом, отмечается некая двойственность поведения Анатолия, противоречивость его натуры. В нем есть неплохие задатки, заложенные еще в детстве, в родной деревне, оказавшейся позднее затопленной в связи со строительством Рыбинского гидроузла. Любовь Анатолия к своей малой родине, к фольклору, его близость к земле позволяет Полянской сделать именно этого героя своего рода «провидцем», точка зрения которого максимально приближена к авторской: «…земля, незыблемое вещество, из которого вознеслись и дерево, и металл, и камень… В ней растворялось убийственное время…она имела множество углов, не охваченных проскрипционными списками окраин, подернутых пеленой забвения захолустий…объятых вечным покоем пространства…застывших на

135

берегах и канувших на дно водохранилищ, как град Китеж, русских деревень…» [Там же, с. 68-69] Не случайно автор сравнивает малую родину Анатолия с затопленным невидимым городом праведников, находящимся, по легенде, на дне озера Светлояр: иногда из глубин озера раздается мощный звук, напоминающий чистое звучание колокола. Считается, что Китеж чудесно спасся от завоевателей во время монголо-татарского нашествия XIII века: для готовившегося осадить поселение Батыя город стал невидимым и затем опустился на дно озера вместе со всеми жителями.

Затопленный город в романе И. Полянской также древний, «упоминавшийся в летописи аж с 1149 года» [Там же, с. 128]. Автор говорит о большом количестве захороненных под водой храмов, памятников культуры: «Бледные линии причудливо петляли вокруг затопленной церкви Вольская, вокруг развалин храмов Всехсвятское, Покровское, Пчелье, Наволок…» [Там же, с. 132].

Затопление Мологи, потеря малой родины станет для Анатолия трагедией всей его жизни. Каждое воскресенье «партизанскими тропами он спускался через шлюзовавшееся в сумеречных соснах время к своей затопленной деревне, покинутой жителями на плотах…переселившимися на высокий берег Волги, на стрелку возле Шексны…лес лежал на том же уровне, что и затопленный город Молога с окрестными деревнями» [Там же, с. 105]. Это сближает Анатолия с героями повести «Прощание с Матерой» (1976) В. Г. Распутина, которые живут согласно закону: «У кого не памяти – у того нет жизни» [37, с. 351]. ПамятьДарьинезакататьбульдозером, несмыть водами Ангары, потому она убивается: «Могилки, значится, так и оставим? Могилки наши изродные? Под воду?» [Там же, с. 346]. В «Горизонте событий» писательница также уделит особое внимание затоплению кладбищ, отношению живых к могилам своих предков: «Во дни Великого Переселения библейское равенство меж мертвыми было нарушено…Мертвецы, имевшие родственников, которые могли выкопать гробы и перевезти их на высокий берег Волги, оказались словно бы не вполне мертвыми, став частью имущества живых. О них еще помнили: память живых как погребальные пелены обвила кости сухия, переложенные в новые домовины из дуба и сосны…Переселенцы оставляли крепкие шифоньеры…посуду и про-

136

чий скарб, но кости отцов и дедов… вынимали из могил… аккуратно укладывали в новые домовины» [36, с. 136]. Затопление Мологи долгие годы оставалось «за горизонтом» событий, ставших сюжетной основой произведений русской «деревенской» прозы. Многое из того, что произошло с Мологой в 1930-е, оставалось под грифом «секретно», который снимает роман Полянской, обнаруживая новые вехи исторической памяти народа. Обнаруживается: под какими бы «благородными» предлогами ни происходило изменение лика родной земли, эффект от ее искажения близок к нулю, если реконструкции не проходят гуманитарную экспертизу. Но до нее у власти, делающей ставку на «даешь!» советских лет, никогда «не доходили руки», будь это в годы первых пятилеток или во второй половине ХХ столетия, отчего страдали те, кто должен был только «давать», ничего не получая взамен.

Следуетзаметить, чтозатоплениеМологиисоседнихдеревень в результате строительства Рыбинского водохранилища, описанное И. Полянской в романе, основано на реальных фактах нашей истории. «Строительство Рыбинского гидроузла началось в 1935 году у деревни Переборы выше места впадения Шексны в Волгу. Осенью 1940 годаруслоВолгиперекрыли, 13 апреля1941 годаначалось наполнение чаши водохранилища» [46, с. 152]. В общей сложности при строительстве Рыбинского и Угличского гидроузлов и заполнении водохранилища разрушены и затоплены «около 800 сел и деревень, 6 монастырей и более 50 храмов. Ушли под воду древняя княжескаястолица, культурно-историческийиадминистративно-хо- зяйственный центр город Молога, в котором проживали более 5 тыс. человек. Вместе с Мологой уходило под воду около 700 сел и деревень, сотни тысяч гектаров плодороднейшей пашни, знаменитые заливные луга, выпасы, зеленые дубравы, леса, памятники старины, культуры, уклада жизни наших далеких предков» [Там же].

ОднакоподлиннаятрагедияреконструкцииВерхнейВолги– это изломанные судьбы людей, изгнанных с веками обжитой территории. ИзМолого-Шекснинскогомеждуречьяпринудительновыселены«130 тысячжителейи20 тысяч– издолиныВерхнейВолги. Ониоставляли обжитые дома и созданные многолетним тяжким трудом хозяйства, могилы родных и близких. На дно Рыбинского водохранилища ушло

137

почти 27 тысяч хозяйств и более 4 тысяч попали в зону подтопления» [Там же]. Спустя время, всем откроется горькая истина: «Эта идея, когда электрическая энергия получается за счет уничтожения плодородных земель, т. е. другой важнейшей энергии, по сути своей является безнравственной, страна и люди счастливее от подобной замены одной энергии другой не становятся» [32, с. 250].

Поскольку «совмещение различных точек зрения способствует созданию стереокопического видения того или иного явления» [34, с. 11], следует обратить внимание на то, как воспринимает смерть Мологи и деревень дочь Анатолия Надежда Лузгина, которая воспитывалась у бабушки, матери отца, и путешествовала по рукотворному морю на одном из плавучих островов. Будучи ребенком, она, конечно, не могла знать истинных причин затопления, но ее необъяснимо тянуло к этой земле, поглощенной водой: «Она опускается на колени и, свесив голову с крутой кромки плавучего острова… видитраспаханныеводоймонастырскиекоридоры…затянутыеилом карусели, засыпанныебитымкирпичомфундаментыдомов, неровно обрезанный лес пней, распластанную под водой далекую жизнь… Опустив глаза, смотреть и смотреть вниз, пока они не устанут. Это единственное, что Надя может сделать для земли, ставшей дном» [36, с. 137]. Напряженно всматриваясь в глубину, героиня словно «смотрит назад себя», в прошлое, неосознанно чувствуя «связку со своим родом-племенем». В этом также видится сближение романа Полянской с «деревенской» прозой.

К сожалению, возрождение утраченного всегда под вопросом. Подобно тому, как была поглощена водой его Молога, были словно «приглушены», «затоплены» лучшие качества характера Анатолия, не сумевшего «жить не по лжи», сохраняя свою индивидуальность. Так, Анатолий, будучи корреспондентом районной газеты, поначалу «добросовестно старался …не украшать, когда садился за репортаж о колхозниках» [Там же, с. 97], стремился рассказать о проблемах в животноводстве, о недостатке рабочих рук, о плохом кормоснабжении. Однако правда факта нередко называлась в те годы «очернительством» и «не могла, не имела права войти в репортажное поле, со всех сторон ограниченное ожиданием мифического будущего» [Там же, с. 98]. Поэтому «красный карандаш» главного редактора

138

Зуева, впрошломкомиссарапартизанскогоотряда«Ураган», автоматически удалял из Толиных корреспонденций честную информацию

и«прочие сигналы бедствия», поэтому Анатолий «волей-неволей был вынужден равняться на карандаш, выводя заболевших поросят за пределы репортажного поля, чувствуя, как его ФЭД тянет его на дно, наливаясь свинцовой тяжестью от увиденного, и жаловался Шуре, чтонемцы, каквидно, явнопереборщили, предлагаязаголову Зуева15 тысячмарок» [Тамже, с. 99]. Наэтойсюжетнойлиниинадо остановиться подробнее.

Деловтом, чтоавторроманаотсылаетчитателейктемепартизанского движения в годы Великой Отечественной войны, дополняя

иэти страницы истории сведениями не только героического плана, но и настораживающими, вызывающими отрицательные эмоции, вместе с тем необходимыми современникам и потомкам, восполняющими неполную картину истории двадцатого столетия. Анатолий, журналист, человек любознательный и пишущий, занимается сбором материала о партизанском отряде, действующем в этих краях. «Партизанское воинство возглавлял бывший первый секретарь райкома», – заметит в романе. И. Полянская, повествуя о партизанском движении, основывалась на реальных фактах: «в 1942 году в Тормосиновском районе Сталинградской области был сформирован партизанский отряд «Ураган» из 21 человека. Командиром отряда стал секретарь Тормосиновского райкома партии Николай Степанович Матвеев, комиссаром – редактор районной газеты «Колхозники Дона» И.С. Пегов. Через несколько дней после его формирования из отряда сбежали и предали своих товарищей А.Т. Морозов, В. Золотов(бывшийзаведующийрайоннойсвязью), И.А. Шашлов(бывший председатель колхоза). Гитлеровцы совершили нападение на группу Сиволобова. Завязался бой, в котором погиб комиссар отряда Пегов. Бойцы отряда«Ураган» погибли почти все. Удалосьскрытьсятолько командиру отряда Н.С. Матвееву» [40, с. 8]. В романе писательница тоже расскажет о предательстве отряда, однако не «отдаст» его на расправу немцам, а также сохранит жизнь его комиссару, редактору районной газеты Зуеву.

Есть еще одно историческое лицо, которое отразилось в образе бывшего партизана Зуева. Это старообрядец Михаил Евсеевич

139

Зуев, который был выбран старостой деревни Саскорки. В 1930-х годах он два раза сидел в тюрьме за «антисоветскую деятельность», а фактически за то, что был верующим и не скрывал этого. В 1940 году он вернулся из лагеря в свою деревню. Два его сына тоже были арестованы НКВД и сгинули в лагерях.

«Жители нескольких деревень русских староверов под Полоцком, предводительствуемые Зуевым, разбили посланный немцами карательныйотряд, послечегооккупационнаявластьпризналасвоеобразную«республикустароверов». Здесьбылавосстановленачастная собственность и открыты староверческие церкви. При отступлении немецкой армии Зуев с частью своих людей ушел на Запад. Другие староверы остались и начали партизанскую войну против Красной Армии. Партизанские группы держались в лесах вплоть до 1947 года» [41, с. 205]. Из рассказа русского эмигранта, служившего офицером в немецкой Армии на Восточном фронте, лично знавшего Зуева, республика старообрядцев «проводила умеренную политику по отношению к советским партизанам и немецкой власти: оказывали продовольственную помощь и приходившим к ним немцам, и советским партизанам» [35]. Таким образом, староверы приспосабливались к жизни, выбрав сой (третий) путь, следуя негласному лозунгу «ни немцев, ни Сталина». Но, по мнению автора, такого пути нет, если Отечество в беде.

Врусскойлитературепоследнихлетобразыстарообрядцеввызывают симпатии читателей, как, например, богатырь Коля Рындин из «солдатского романа» В.П. Астафьева «Прокляты и убиты». Это вполне объяснимо: все выдающиеся представители промышленных, торговых, купеческих династий вышли из старообрядческой среды, которое сегодня рассматривается не как реакция архаического сознания на вызов истории, на европеизацию: оно, сопротивляясь европеизации насильственной, сумело актуализировать самобытное европейское начало в российской истории, начало логоса и православия. Этиначалапредставленыивперсонажахпартизанизромана Полянской. Однако в тяжелые дни Великой Отечественной войны руководители общины страстно желали не столько освобождения Родины, сколько сохранения своей власти.

140