Актуальные проблемы лингвистики и литературоведения. Современные тенденции. Коллективная монография

сонажей – чисто внешнем признаке интеллигента в постсоветском пространстве. Этапортретнаядетальневызываетавторскогоумиления, поскольку в эссе входит образ интеллигента-«прола» и связанная с ним мысль об ответственности интеллигенции: «Пролы! Вся надежда на пролов!» – восклицает Оруэлл вместе со своим героем, задыхающимся в железном режиме. В качестве пророка Оруэлл мог бы хотя бы однажды оговориться: мол, отчасти надежда также на интлов. Он в них верил. Однако именно интлы своими крошечными зубками подточили со всех сторон внешнюю конструкцию тоталитаризма. Мышиная работа, но зато каков результат! А что пролы?!» [24,III, с. 139]. В этом высказывании слышна не только авторская ирония, но и глубокое проникновение в причины тех «тектонических сдвигов» в общественно-историческом развитии, что произош- ливовторойполовине1980-хгодов. Естьвнемиотзвукипризнания, сделанного в постперестроечный период А.А. Зиновьевым, автором «Зияющих высот»: «Метили в коммунизм, а попали в Россию». Маканин в своих эссе отказывается от такого рода «меткости», сторонится позиции «учителя», представляя «сюжет» своей жизни в тесном переплетении с другими «сюжетами», стоящими с ним в одной «очереди» жизни. Предложенная писателем «биография» своего «сюжета» делает его одушевленным авторской волей персонажем. Он способен чувствовать, мыслить, рассуждать, «принимать решения», как «всякий живущий» (в рамках художественной реальности, созданной автором). Видимо, такое «одушевление» сюжета в эссе связано с тем, что «эссеистика, ставшая ныне весьма влиятельной областью литературного творчества» (В.Е. Хализев), перекликается с лирикой, где, «объективируя себя», автор получает возможность «подлинного отношения к самому себе» (М.М. Бахтин).

«Сюжет» у Маканина – герой действующий и даже сверхактивный: «возможно, мой сюжет счел, что он запылился, застоялся, засиделся в девках и что ему уже все равно не суметь выглядеть ярко и броско…– пусть же он выглянет на божий свет…» [Там же, с. 136]. Автор понимает необычность своего героя и предполагает, чточитателюегообликбудетнепривычен, поэтомурядитегов«неброские одежды» и предлагает выход в большой мир «хотя бы через социальное истолкование». Целостный образ его собственного «сюжета» тоже становится «сюжетом усреднения», свойственным

111

всей общественной жизни, переживаемой в системе тоталитарной власти, в нем ничего особенного, выдающегося. Сознательно «принижая» незаурядность собственной натуры, Маканин представляет такой незавидный «портрет» своего «героя»: «…он выглядит сереньким…– серенький и не только с непременным душком социума, но с хорошо слышной поступью уравниловки, нашей социальной справедливости»; «огромный, с показавшимся из воды «величавым социальным боком» [Там же]. Гипертекстовая конструкция эссе «Сюжет усреднения», «Квази» тщательно продумана автором и выстраивается в соответствии с принципами «наложений, совпадений, просвечиваний одного сюжета сквозь другой, третий» (И. Соловьева). В этом смысле эссеистические сочинения В. Маканина представляют собой своего рода творческую лабораторию писателя, «конспективные» наброски сюжетов будущих произведений. Так, например, в образах зеков-работяг из эссе «Сюжет усреднения»: «доходяги, тощие мужики в ватниках, с ввалившимися глазами на скуластых лицах. Глазницы изъедены мошкой» [Там же, с. 157], угадываются черты персонажей повести «Буква «А» (2000), а упоминание о ситуации с танками (чиновничьего вида люди всего-то и хотели, «чтобы была переброшена (куда-то полусотня танков)») неожиданно получает свое разрешение в опубликованной позднее «Однодневной войне» (2001): «Группка же его заместителей, руководя из Москвы и явно растерявшись, ввела наспех в Казань армейские части. Вползли танки…»; впоследствии читатель «встретится» с танками и в романах 2000-х: «Испуг»» (2006), «Асан» (2008). Далее, фраза «меня тянет иногда косить траву…», в разных вариациях неоднократно встречающаяся на страницах эссе «Квази», отсылает к повести «Коса – пока роса…» (2004) из цикла «Высокая-высокая луна», обретая конкретное смысловое значение: «Костлявая и сильная, Аннета Михайловна заваливала траву ряд за рядом. Только и слышно, как ровно посвистывает коса при срезе…<…> Легко ложились вповал что лопухи, что цветики. И как же мощно разносился вокруг дух свежего покоса! – ни с чем не сравнимый сладкий запах только что оборванной жизни». «Осколок луны в небе» в эссе «Квази» всего лишь второстепенная деталь пейзажа, а в «Испуге», в романе о похождениях «лунного Пьеро», он становится сюжетообразующим лейтмотивом.

112

Композиционный монтаж, как «способ построения литературного произведения, при котором преобладает прерывность (дискретность) изображения, его «разбитость» на фрагменты» (В.Е. Хализев) характерен для «Сюжета усреднения» и «Квази», которые держатся именно энергией монтажного сцепления «частей», переходами из образного ряда в понятийный, из отвлеченного – в бытовой. Отдельные части повествования (конкретные, бытовые: «Скучающие шофера», «Вороне как-то бог…» – и отвлеченные, абстрактные: «В тени горы», «Сюжет усреднения») объединяются не только темой, но и образом автора-повествователя. Он и связывает параллельно развивающиеся сюжетные линии. Первая представляет собой движение в конкретном пространстве (очередь), вторая – в абстрактном (подъем на гору). Обе сюжетные линии взаимодополняют друг друга, выявляя центральную тему в творчестве Маканина 1990-х: «драматическое противоборство индивидуального и роевого начал в душе человека» [1, с. 31].

«Драматизм» у писателя связан с такими феноменами культуры как «восстание масс», «массовое сознание», «массовая культура». «Массовые мифологии» (ММ) ведут к тому, что человек «по своей сути живёт видом, а не индивидом <…>. Жизнь, вне всякого сомненья, идет, и в то же время словно бы не мы живём, а некая биологическая масса живёт в нас, проживает нас» [24,IV, с. 238]. Прогнозы прозаика на ближайшее будущее неутешительны, возможно, «… человек будетжитьпульсирующейбиологическоймассой…» [Тамже], тоесть появится совершенно новая «субстанция» в историческом процессе. «Человек вынужден бежать от себя, взаимодействуя с перекошенным миромнекаксуществоодухотвореннее, акак«колонияклеток», тело, биомасса, понемногу либо ярким факелом сжигающая свой ресурс» [17, с. 226]. Неужели, размышляет писатель, «человек может (и должен) двигаться только так, как оно само движется: перемещаясь во времени в некую предназначенную ему эволюционную нишу, как вид растений или отряд животных. То есть так, как его и ведет его биология: процесс естественных изменений» [24,IV, с. 239]. Возможно, именно эта мысль и определила обращение В. Маканина в эссе «Сюжет усреднения» к творчеству испанского философа Х. Ортеги- и-Гассета и его «Восстанию масс» (1930), ведь «массовый человек – явление исторического процесса, характерное отнюдь не только для

113

русской жизни, скорее, вообще для европейской действительности XX в.» [10, с. 77]. Именно Ортега-и-Гассет одним из первых предположил, чтомассаокажетсяглавнымдействующимлицомХХвека, его «диктатором». В своей статье философ приравнивает массу к толпе, психологию массы – к психологии толпы и выделяет особый «куль- турно-психилогический тип – тип «человека массы». «Масса – средний человек <…>, всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, «как все», и не только не удручён, но доволен собственной неотличимостью» [26, с. 310]. Это и есть «конец истории», точка в развитии цивилизованного общества. Одна из частей эссе В. Маканина «Квази» имеет символичное название – «Тризна». У православных «тризна» – обряд поминания умерших, в контексте произведения это слово расширяет свои смысловые границы: «тризна» – еще и расставание с идеей всеобщего счастья. Расставание это лишено мстительного злорадства: «То, что коммунизм оказался утопией, да еще и осложненной тоталитаризмом, насилиемнадчеловекоминадсамойприродойвещейвобществе, ито, что лучшее воплощение строящегося коммунизма – СССР рухнул, – это стало трагедией для всего человечества, ибо рухнула надежда на возможность преодоления исторической безысходности» [7, с. 19].

У Маканина потому и возникает понятие «незанятость души» как знак растерянности соотечественников перед лицом рухнувших социальных идеалов. В 1990-е годы оно приходит на смену понятию «самотечность жизни» (впервые упоминается в «Повести о старом Поселке»). Н. Лейдерман и М. Липовецкий объясняют «самотечность жизни» как «хаотическую логику повседневности», «сумасшествие буден», когда человек уже не контролирует свою жизнь, а превращается в щепку в безликом потоке бытовых сцеплений, зависимостей, обязанностей, автоматических действий. «Самотечность» противоположна свободе, она стирает различия между личностями, уравнивая их в единстве функций» [21,Т.2., с. 627]. Данная метафора в значительной степени объясняет утрату человеком своего «Я» объективными причинами, связанными с условиями жизни несвободного общества, тогда как метафора «незанятость души» усиливает ответственность самого человека за прожитое, за веру в догматы «квазирелигии» и склонность к созданию «мнимых величин» (В. Нароков).

114

Авторская позиция неприятия мира «квази» очевидна, как очевидна и попытка прозаика понять своих современников и невозможность предотвратить их «напрасный труд»: «серединный человек полагает, что он как раз и отдаляет смерть, принимаясь за свою примитивную мифо-религиозно-творческую работу: за безжалостную расчистку площадей (под квази), в общественном сознании для капищ и памятников новым идолам» [24,IV, с. 259]. «Коллективное творчество» – один из признаков массовой культуры, формирующей общественное сознание. Сегодня массовая культура выполняет функцию духовного наркотика, разрушающего личность современного человека и превращающего его в «наблюдателя жизни» и потребителя всевозможных благ: «… зачем идеи и зачем за них уми-

рать, если у нас будет здоровье, и деньги, и путешествия?» [24,IV, с. 248], – так, по словам Маканина, рассуждает нынешнее молодое поколение, так закольцовывается цикл проблем, означенных в рассказе «Там была пара…», и создается своего рода «поколенческий» парадокс: старшее поколение воспитано на других принципах: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…» (А. Пушкин. «Элегия»).

Маканину известно: распространение потребительской идеологии в обществе происходит сегодня именно на волне массовой культуры, которая, «используя популярные жанры, огромные возможности средств массовой коммуникации стремится манипулировать сознанием и вкусами огромной аудитории» [36, с. 13–14]. Как отмечают современные исследователи, телеэкран формирует то, что можно было бы назвать информационными конструкциями. «Информационная конструкция, (от лат. information «представление» + construction «построение», т.е. «построение представлений») – это совокупность элементов информации, определенным образом соотнесенных с заданной социальной и политической установкой» [25, с. 29]. Поэтомувведениепонятия«информационныйфантом» (представление призрак), сочетающего достоверную, недостоверную и заведомо неполную, а то и ложную информацию объясняет способ моделирования определенного образа жизни и личностные установки, основанные на прямых ассоциациях: «алкоголь – успех», «тусовка – благосостояние», «праздность – известность». Таким образом, помимо несомненных позитивных функций (информирование, расширение кругозора, развлечение, релаксация и др.) СМИ оказывают

115

на общество негативное воздействие: «мы теперь до конца наших дней сели в кружок и сосредоточились на экране, то бишь на уровне бегло осмысленной информативности, мы живем (и живем не тяготясь, а уже с привычкой) на этой глянцевой меняющейся поверхности фактов, мы двумерны…» [24,IV, с. 246].

Позднее, в рассказе «Однодневная война», Маканин назовет ТВ «нашей скромной церковью». И сегодня «телевизор во многих домах – увы – вместо иконы (или алтаря), в красном углу дома… Телевидение – религия еще и потому, что в него верят! По данным ВЦИОМа, подавляющее количество зрителей доверяют тому, что было сказано с экрана. Продолжается процесс «выравнивания», а обществу требуется выдвижение свежих сил и умов» [19, с. 10]. Маканина тревожит то, что в современном информационном пространстветелевидениемассамзаменилохристианскуюцерковь, стало ее «домашним вариантом», несущим не нравственное очищение, свет, надежду, а вселяющим в умы и сердца тревогу: что посоветует предпринять очередная «картинка» в «ящике»? Прежде каждый верующий умел «прочитать» икону, теперь «ящик» навязывает миллионам «правильное» прочтение. «Квазиобщества» живут без Бога, но они все еще не могут жить без икон. Сегодня телеэкран является своего рода современным вариантом «черной бездны небытия», символом «квазирелигии», уводящей человека в виртуальный мир, далекийотпроблемдуховно-нравственноговоспитания. Этамысль

художника о процессах дегуманизации в XX веке перекликается с размышлениями Т. Толстой: «Разговор о Боге либо так бесконечно сложен, что начинать его страшно, либо, напротив, очень прост: если ты хочешь, чтобы Бог был – он есть. Если не хочешь

– нет. Он есть все, включая нас, а для нас он, в первую очередь, и есть мы сами. Бог не навязывается нам, – это его искаженный, ложный образ навязывают нам другие люди, – он просто тихо, как вода, стоит в нас. Ища его, мы ищем себя, отрицая его, мы отрицаем себя, глумясь над ним, мы глумимся над собой, – выбор за нами» [32, с. 14–15]. Оба художника обеспокоены тем, что процесс «усреднения» формирует «посредственность», выбирающую собственный комфорт, не ставящую перед собой задач общественного масштаба, довольствующуюся мифами: «<…> миф удовлетворяет тайным вожделениям современного челове-

116

ка, который, осознавая себя обездоленным и малосильным, мечтаетотом, чтооднаждыонстанет«героем», исключительной личностью, «сверхчеловеком» [37, с. 184]. По мысли Маканина, именно СМИ всячески «лелеют» в сознании массовых «потребителей» своей продукции эти «греховные» иллюзии.

Французский философ Ги Дебор в результате 20-летнего исследования (1947–1967) утверждал, что телевидение – главная власть в любом обществе. «ТВ – это техническая реализация изгнания человеческих способностей в потустороннее – завершенное расщепление внутри человека» [11, с. 136]. Французский мыслитель Жан Бодрияр предложилдляописанияСМИпонятиесимулякра, тоестьсимулятивного, виртуального псевдобытия, в которое ввергается потребитель СМИиизкоторогонеможетнайтивыхода. Онписал: «…городужене средоточие экономико-политической власти, но…пространство (время) террористической власти средств массовой информации, знаков господствующейкультуры. Он(город) представляетсобойгеттотелевидения, рекламы, гетто потребителей (потребляемых), заранее просчитанных читателей, кодированных декодировщиков медиатических сообщений…» [6, с. 156–157]. В. Маканин, словно бы «подхватывая» мысль философа, предлагает «русское» понимание «виртуального псевдобытия», как всегда, с непременной долей иронии: «Бодрияр ввел термин – исчезающая реальность. ММ отвечает: «Верно, мэтр. Для вас, пишущихидумающих, реальностиужекакбыинет. Нозато я (ММ) леплю ее, как глину, беспрерывно…» (Людская масса творит напрямую – из живых, и теплых, и движущихся имяреков делая МэрилинМонроилиМао)» [24,IV, с. 259]. «Живаяжизнь», поМаканину, становится в XX веке достоянием не творческих людей, способных к анализуиобобщениюпроисходящего, а– «собственностью» ММ, манипулирующих массовым сознанием, подгоняющих его под заранее подготовленные формы. В 1983 году психолог Миланского университета Э. Бароло отмечал, что «информация, поступающая в сознание в виде зримых образов, непосредственно и без критического анализа просачивается в самые потайные уголки нашей психики» [4, с. 15], СМИ – новый мощный способ влияния на интеллект. По Маканину, это влияние еще более усиливает «купленность» значительной части «журналистского материала»: «Не мыслитель и не писатель (традиционная российская фигура, палочка-выручалочка чуть ли не во всех

117

областях духа), не ученый и не практик-строитель, а скорый журналист, телекомментатор, оседлавший информационный процесс и тол-

кующий его, как ему кажется, – вот чем мы живем» [24,IV, с. 246]. За двадцать прошедших постперестроечных лет, ознаменованных острымипротиворечиямимеждувластьюиобществом, сталоясно, что кризисные явления нарастают, возможность избыточного, «всеядного» потребления продукции телевизионных и других СМИ отрицательно сказывается на развитии творческого потенциала индивидуальности и творческой активности личности. «Поглощая» картинку за картинкой, разучившись самостоятельно думать, мы «…усредняемся, когда нас уже никто не усредняет силой. Мы как дрейфующая ледяная глыба, пребывающая в своём собственном движении: мы сами по себе» [24,III, с. 131]. Эти строки «отсылают» к роману Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы» (1878–1880), с его «Легендой о Великом инквизиторе»: люди по природе своей «не могут быть никогда свободными, потому что малосильны, порочны,

ничтожны и бунтовщики <…>. Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, перед кемпреклониться <…>, и чтобнепременно все вместе…» [13, Т.14., с. 230–231]. «Окликание» классиков, по замечанию И. Роднянской, у Маканина есть «непреднамеренное возвращение к старым больным вопросам, а не стилизация или пародийное снижение» [29, с. 244]. Маканин понимает свободу по-достоевски категорично: невозможнасвободабезчувствасамоценностиличности, безответственной нравственной связи с миром и людьми вокруг себя.

В эссеистической прозе 1990-х годов Маканин с присущим ему «экзистенциальным отчаянием» (Н. Иванова) говорит об измельчании человека: «Таково измерение времени – плоскость» [24,IV, с. 246]. «Математический» взгляд писателя на мир позволяет обозначать явления современной жизни подобными величинами («плоскость», «квази», «знак», «середина»), но главная «единица измерения» – «Деньги – вот что нас волнует, тесня одну за другой как былые, так и новые наши идеи и исчерпывая нас как нас. Русские обрели наконец безобъёмную меру. А с ней и известную горечь. (Ах, где она, наша глубина!…)» [Там же], – с горькой иронией вопрошает автор. В этой «глубине» – и то хорошее, плодотворное, что переживала страна в советский период истории. Автор старает-

118

ся быть спокойным и объективным, уговаривая себя не жалеть о прошлом: социализм как «квазирелигия», созданная людьми, была обречена: «квази смертны», «квазирелигия однажды умрет. (Как и человек)… Пожил – и хватит…» [Там же, с 256]. Сожаление вызывает цена, которой оплачена недолговечная «квази». В ней – миллионы жизней, их искренняя вера и болезненное разочарование, что на себе испытал и автор-повествователь, спокойный тон которого сменяется взволнованным при переходе от «я» к «мы»: у нас «было желание сделать не для себя, не для себя же; для всех, боже ж ты мой господи, для всех старались, мы ведь и впрямь были лучше <…> мы не сумели, но мы хотели…» [Там же], – говорит он.

Мысль о человеке, переживающем «слом» эпох в эссеистике Маканина, «связывает» конец XIX века с концом ХХ-го, являясь своеобразной реминисценцией, отсылающей к работе А. Блока «Крушение гуманизма» (1919): «Во всем мире звучит колокол антигуманизма; мир омывается, сбрасывая старые одежды; <…> все это – временные личины, маски… Это мелькание знаменует собою изменение природы; весь человек пришел в движение, он проснулся от векового сна цивилизации; <…> в этом мелькании намечается новаярольличности, новаячеловеческаяприрода…» [5, Т.4., с. 332]. В1990-егодыМаканинустановитсяжизненнонеобходимоотыскать в этом «мелькании» человека, сохраняющего духовное начало, сама попытка автора эссе осмотреться «вокруг», изучить «механизм» функционирования нового общественного устройства – значит, не затеряться в толпе, сохранить свое «я». Чтобы найти «своего» героя, прозаикпредпринимаетпопыткузаново рассмотретьпонятие «героическое», традиционно связываемое в сознании соотечественников с«военной» литературой– исоздаетрассказ«Кавказскийпленный».

Литература

1.Агеев, А. Истина и свобода. Владимир Маканин: взгляд из 1990 года / А. Агеев // Литературное обозрение. – 1990. – № 9. –

С. 25 – 33.

2.Агеносов В. В. Современная литературная ситуация / В.В. Агеносов // Русская литература XX века. 11 кл.: учебник для общеобразоват. учеб. заведений: в 2 ч. / под ред. В.В. Агеносова; 6-е

изд., стереотип. – М.: Дрофа, 2001. – Ч. 2. – 512 с.

119

3.Ахматова, А. Реквием / А. Ахматова // Собрание сочинений:

в2 т. – М.: Изд-во «Правда», 1990. – Т. 1. – С. 196 – 204.

4.Бароло, Э. ТВикомпьютеры– угрозаинтеллекту/ Э. Бароло

//Литературная газета. – 1983. – 21 сент.

5.Блок, А. Крушение гуманизма / А. Блок // Собрание сочинений.: в6 т. – Л.: Худож. лит., 1980 – 1983.– Т. 4. Очерки. Статьи. Речи. 1905 – 1921. – С. 327 – 348.

6.Бодрияр, Ж. Символический обмен и смерть / Ж. Бодрияр. –

М., 2000. – 387 с.

7.Борев, Ю.Б. Искусствоиформулабытиячеловечества/ Ю.Б. Борев // Филологические науки. – 2004. – № 6. – С. 14 – 24.

8.Буланов, А.М. Авторский идеал и его воплощение в русской литературе второй половины XIX века: учеб. пособие по спецкурсу / А.М. Буланов. – Волгоград: Изд-во ВГПИ им. А.С. Серафимовича, 1989. – 79 с.

9.Генис, А. Иван Петрович умер. Статьи и расследования / А. Генис. – М.: Новое литературное обозрение, 1999. – 304 с.

10.Голубков, М.М. РусскаялитератураXX века: Послераскола: учеб. пособие для вузов – М.: АспектПресс, 2002. – 267 с.

11.Дебор, Г. Общество спектакля / Г. Дебор. – М.: Логос, 2000.

– 184 с.

12.Добин, Е.С. Герой, сюжет, деталь / Е.С. Добин. – М.-Л.: Сов.

писатель, 1962. – 408 с.

13.Достоевский, Ф.М. Братья Карамазовы / Ф.М. Достоевский

//Собрание сочинений: в 30т. – Л.: Наука, 1976. – Т. 14. – 511 с.

14.Елисеев, Н. «Сюжет усреднения» в русской истории. На темы цикла рассказов Владимира Маканина / Н. Елисеев // Постскриптум: Литературный журнал. – СПб.: Феникс, 1996. – Вып. 3

(5). – С. 211 – 215.

15.Замошкин, Ю.А. «Конец истории»: идеологизм и реализм / Ю.А. Замошкин// Вопросыфилософии. – 1990. – №3. – С. 148 – 155.

16.Иванова, Н. Портреты и вокруг (Владимир Маканин) / Н. Иванова // Точка зрения. О прозе последних лет. – М.: Сов. писа-

тель, 1988. – 420 с.

17.Камянов, В. Втеснотеиобиде, или«Новыйчеловек» наземле и под землей / В. Камянов // Новый мир. – 1991. – № 12. – С. 219 –226.

120