Актуальные проблемы лингвистики и литературоведения. Современные тенденции. Коллективная монография

18.Капустина, Л.Б. Природа интегративных образований в современной культуре: автореф. дис. … канд. философ. наук / Л.Б. Ка-

пустина – М., 1995. – 24 с.

19.Ковалев-Случевский, К. Иллюзии экрана и религия эфира / К. Ковалев-Случевский // Литературная газета. – 2010. – № 50. – 8 – 14 дек.

20.Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников: в 2 т./ Ред. С.А. Макашин; вступ. статьяК.Н. Ломунова. – М.: Худож. лит., 1978.

–501 с.

21.Лейдерман, Н.Л. и Липовецкий, М.Н. Владимир Маканин / Н. Л. Лейдерман и М.Н. Липовецкий // Современная русская литература: 1950–1990-е годы: учебное пособие для студ. высш. учеб. заведений: в 2 т. – Т. 2: 1968 – 1990. – М.: Издательский центр «Ака-

демия», 2003. – 688 с.

22.Литературная энциклопедия терминов и понятий / Под ред. А.Н. Николюкина. Институт науч. информации по общественным наукам РАН. – М.: НПК «Интелвак», 2003. – 1600 стб.

23.Лотман, Ю.М. Структура художественного текста. Семиотические исследования по теории искусства / Ю.М. Лотман. – М.:

Искусство, 1970. – 384 с.

24.Маканин, В.С. Собрание сочинений: в 4 т. / В.С. Маканин – М.: «Материк», 2003. – Т. 3; Т. 4.

25.Мезенцев, Д.Ф. Психологическое воздействие информационных фантомов / Д.Ф. Мезенцев // Вестник политической психоло-

гии. – 2002. – № 1. – С. 29 – 34.

26. Ортега-и-Гассет, Х. Эстетика. Философия культуры / Х. Ортега-и-Гассет. – М.: Искусство, 1991. – 588 с.

27.Перевалова, С.В. «Особая география памяти» (Образ автора

врусской прозе 1970–1980-х годов – В.П. Астафьев, В.Г. Распутин, В.С. Маканин): монография / С.В. Перевалова. – Волгоград: Пере-

мена, 1997. – 239 с.

28.Перевалова, С.В. Проза В. Маканина: традиция и эволюция: учеб. пособие по спецкурсу / С.В. Перевалова. – Волгоград: Пере-

мена, 2003. – 117 с.

29.Роднянская, И. Незнакомые знакомцы. К спорам о героях В. Маканина / И. Роднянская // Новый мир. – 1986. – № 2. –

С. 230 – 244.

121

30.Сарычев, Л.В. Модернизм В.В. Розанова / Л.В. Сарычев // Филологические науки. – 2004. – № 6. – С. 78 – 87.

31.Тимина, С.И. Современный литературный процесс (1990-е годы) / С.И. Тимина // Русская литература XX века: Школы, направления, методы творческой работы: учебник для для студентов высш. учеб. заведений / В.Н. Альфонсов [и др.]; под общ ред. С.И. Тими-

ной. – СПб.: «Logos»; М.: «Высшая школа», 2002. – 586 с.

32.Толстая, Т.Н. Квадрат / Т.Н. Толстая // День: Личное. – М.:

Подкова, 2001. – 512 с.

33.Флобер, Г. О литературе, искусстве, писательском труде: Письма; статьи. В 2 т. / Сост. С. Лейбович. – М.: Худож. лит., 1984.

–Т. 1. – 519 с.

34.Чернец, Л. Я. Литературные жанры: [Проблемы типологии и поэтики] / Л. Я. Чернец. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1982. – 192 с.

35.Чупринин, С. Жизнь по понятиям / С. Чупринин // Знамя. – 2004. – № 12. – С. 140 – 155.

36.Шестаков, В.П. Мифология XX века: Критика теории и практики буржуазной «массовой» культуры / В.П. Шестаков. – М.:

Искусство, 1988. – 224 с.

37.Элиаде, М. Аспекты мифа / М. Элиаде. – М.: Инвест-ППП., 1995. – 240 с.

38.Эпштейн, М. Парадоксы новизны: о литературном развитии

XIX–XX в. / М. Эпштейн. – М.: Сов. писатель, 1988. – 335 с.

122

СИСТЕМА ПЕРСОНАЖЕЙ И АВТОРСКАЯ ПОЗИЦИЯ В РОМАНЕ И. ПОЛЯНСКОЙ «ГОРИЗОНТ СОБЫТИЙ»

Н.Е. Гурина

В русской словесности конца второй половины 1980начала 90-х годов «в собственно постмодернистской прозе набирает силы проза, явно укорененная в реалистической традиции, но столь же явно учитывающая опыт постмодернистской художественности»

[24, с. 312].

Современномулитературоведениюподобноесближениевидится процессом, характеризующим становление нового типа культурного сознания и новой парадигмы художественности, получающего разные наименования: «неотрадиционализм» (И. Тюпа), постреализм (Н. Лейдерман), трансметареализм (Н. Иванова) и др.

Дора Штурман в автобиографическом очерке «Дети утопии» так охарактеризовал это литературное направление конца XX века: «…некий сверхреализм (…то «импрессионистский», то «субъективный», то просто «новый»; у нынешних критиков – «постреализм») дает искусству возможность выжить…, нащупывает в хаосе спаси- тельныедуховно-бытийныекоординаты» [54, с. 192]. Литературовед отмечает, что писатели, работающие на стыке постмодернистской и реалистической эстетики, «во-первых, ощущают огромность мира как утешение, а не как источник самоуничтожения, раздавленности. Во-вторых, они чувствуют сквозь бессмысленницу жизни гармонию этой огромности. В-третьих, ужас истории не отождествлен ими с ужасом бытия. В-четвертых, он…доказал им, что выйти из ужаса и не раствориться в хаосе можно только не отрывая душевного взора от этих ориентиров» [Там же].

К таким писателям относится и И. Полянская, проза которой характеризуется сочетанием реалистических традиций и элементов эстетикипостмодернизма, рождающегосяизпоисковответа«наситуацию: на сознание расколотости, раздробленности культурного целого, не на метафизическую, а на буквальную «смерть автора», перемалываемого государственной идеологией, – и из попыток, хотя бы

123

в пределах одного текста, восстановить, реанимировать культурную органикупутемдиалогаразнородныхкультурныхязыков» [24, с. 301].

Время, становящееся историей, И. Полянская запечатлеет в 2002 в романе «Горизонт событий». Здесь именно «история оказывается той нитью, которой можно прошить (или связать) множество героев и персонажей этого виртуозно построенного, многопланового, интеллектуального романа» [17, с. 30].

Одним из уровней содержательной формы «Горизонта событий», на котором наиболее ярко выражается образ автора, следует считать систему персонажей. Еще В.Г. Белинский отмечал: «Художественное создание должно быть вполне готово в душе художника прежде, нежели он возьмется за перо... Он должен сперва видеть перед собой лица, из взаимных отношений которых образуется его драма или повесть...» [3, с. 218]. Само по себе терминологическое обозначение образа человека в литературном произведении представляет собой одну из важных проблем современного литературоведения. Так, в Литературной энциклопедии понятие «персонаж» отождествляется с понятием «литературный герой», которое определяется как «действующее лицо в литературном произведении, а также носитель точки зрения на действительность, на самого себя и других персонажей» [23, с. 176]. Основные персонажи произведения обладают характером, выраженным в сложной системе художественных средств. Конкретный анализ персонажей литературно-ху- дожественного произведения станет одновременно выявлением их характеров и художественных средств их воплощения.

Система персонажей – «это один из аспектов художественной формылитературногопроизведения, художественноеединство, вкотором персонажи объединены взаимными симпатиями и антипатиями, совпадением идейных устремлений и антагонизмом, родственными связями, любовными и дружескими привязанностями; они вступают во взаимоотношения и соотносятся друг с другом, и эта их соотнесенностьвсюжетеслужитоднимизвыражений– иногдаважнейшим – идейного содержания произведения, которое воплощено посредством сопряжения групп и отдельных персонажей в определенном отношении к миру автора и объективной действительности»

[14, с. 18].

124

Исходя из данного определения, систему персонажей следует рассматривать с двух точек зрения: 1) как систему взаимоотношений персонажей и соотношения их друг с другом; 2) как конкретное воплощение принципов композиционного сопряжения содержательныхэлементов. Системаперсонажейвпервомслучаеосмысленакак выражение тематики произведения, т.е. с точки зрения его содержания. В этом смысле система персонажей является отражением человеческихотношенийвобществе. Вовторомслучаесистемаперсонажей рассматривается как момент композиции произведения, выступая одновременно и средством характеристики действующих лиц. «Система персонажей в данном случае является важным уровнем в общем отношении художественного произведения к миру автора и к реальной действительности» [Там же].

Поскольку «понятие «художественный характер» включает ... и черты «исторического человека» изображаемой эпохи, и особенности авторской манеры раскрытия образа... художественный характер выступаетодновременноикакрезультатхудожественногопознания, и как его инструмент: «усваивая» литературных героев, читатель одновременно усваивает и авторский взгляд на мир и человека» [5, с. 12], стоит обратить более пристальное внимание на характеры героев романа И. Полянской «Горизонт событий», которые осмысливаются и изображаются в потоке времени и временем проверяются, на обрисовку социально-исторических обстоятельств их бытия и мотивов, которые заставляли людей думать, чувствовать и поступать так, как они это делали в исторической реальности» [25].

Первостепенное значение имеет характер главной героини романа Шуры: это ее судьба нарушает хроникальность, лежащую в основе исторического повествования: оно приобретает своеобразные характеристики в связи с тем, что помутненное сознание главной героини романа, школьной учительницы истории, в детстве пережившей блокаду Ленинграда, гибель родителей, неурядицы в своей семье, а главное - смерть сына, дает «сбой». Хорошо знакомое соседствует с запрещенным и ранее непроизносимым вслух, отдаленное вспыхивает в памяти ярче сегодняшнего дня, сюжетное развитие «перебрасывается» от событий блокадного Ленинграда к началу Первой мировой войны, от послевоенной действительности – к

125

революции и Гражданской войне, а затем к 1990-м – времени, когда калейдоскопически мелькающие «события берут штурмом пленку, не успевает оператор включить камеру, как они уже становятся прошлым» [36, с. 324]. «Сдвинутое сознание» Шуры в какой-то степени позволяет говорить о некотором сближении романа Полянской с постмодернистской прозой, которая «отрицая упорядоченность, веру в линейный прогресс и абсолютную истину,… создает новую концепцию личности (шизофренической)» [15, с. 314] . Но если в постмодернистской литературе «шизоидная» личность «смешивает всекоды» [38, с. 37], отрицая«упорядоченность», товроманеИ. Полянской участие главной героини в повествовании не разбивает мир «в осколки», а соединяет разрозненное, заставляя по-новому взглянуть на жизнь, выявляя причинно-следственные связи между «азбучными» истинами и тем, что не вошло в официальный, парадный «кадр» истории Отечества.

В чем-то образ Шуры родствен образу Елены Георгиевны из романа Л.Улицкой «Казус Кукоцкого» (2002): у той тоже «случилосьвыпадениепамяти», атетрадигероинификсируютвремя– «как каша» (Л. Улицкой). Но «измененное сознание» Елены Георгиевны, ее «припоминания», сны и видения позволяют восстановить правду истории, «ось времени» (Л. Улицкая) и рассмотреть за заурядными событиями, привычным ходом вещей потаенный смысл, «открывая новую стереоскопичность, способность видеть сразу многое и думать одновременно многие мысли» [47, с. 270].

У Полянской не случайно профессия Шуры – учитель истории, даисамаеежизнь– эточастьтойогромнойистории, котораяименуется «миром больших величин». Это героиня поняла еще в детстве, когда ей пришлось выживать в осажденном немцами городе, городе, который «пожирало время»: «началась война, и Шура поняла, что напрасно она пропустила мимо ушей историю Пелопонесской войны, полагая, что к ней это не имеет никакого отношения, успокоившись на мысли, что мир больших величин слишком велик для того, чтобы ему было дело до ее крохотного существования. Оказалось, что именно до нее и до таких, как она, ему и есть дело, до ее куска хлеба, тепла и дыхания…» [36, с. 22] В далекой истории видятся аналогии событиям современности.

126

Не зря автор отсылает читателей к истории военного конфликта в Древней Греции, в котором участвовали Делосский союз во главе с Афинами – с одной стороны, и Пелопоннесский союз под предводительством Спарты – с другой. Именно в период Пелопонне́сской войны (431—404 до н. э.) в 430 году до н. э. спартанские войска во главе с царем Архидамом осуществили вторжение в Аттику. «Он осаждал Афины в течение нескольких месяцев. В переполненном беженцами городе начался голод и эпидемия чумы. По некоторым данным, вымерла четверть населения Аттики» [43].

Спустя тысячелетия такая же участь постигла ленинградцев. Изображая жизнь маленькой Шуры в блокадном городе, автор правдиво повествует о страшных подробностях жизни и смерти Ленинграда, осажденного немцами: «Температура опускалась все ниже

иниже…Редкие прохожие на улице вдруг застывали в равновесии между жизнью и смертью, и порыва ветра было достаточно, чтобы уложить их на снег с неотоваренными карточками у сердца» [36, с. 31]. Голод и холод «ломали» психику людей, притупляли все чувства, переживания, лишая человека собственно человеческого. Так, именно чувство голода «продиктовало» Шуре съесть шоколад, который был прислан ее соседу, немцу Хассе Герману, единственному человеку, заботившемуся о ней в ту страшную блокадную зиму: «…запах шоколада быстро сбил ее с толку… Шура и думать позабыла про немца. Она просто вступила в другое время – кремовое, цукатное… Съев шоколад, она вспомнила о совершенно целой пайке хлеба и, счастливо улыбнувшись, пошла в логово соседа…Шура испугалась, что, встретившись с ней глазами, немец увидит внутри нее шоколадку, и отвернувшись, быстро принялась подкармливать книгами гаснущий огонь в буржуйке. Спустя неделю немец умер» [36, с. 36]. Правду характера Шуры и главный мотив ее «преступления» Полянскаявоссоздаетвполномсоответствииссобытиямиблокадных дней. О неосознанном чувстве голода, который в тот период толкал людей на самые «дикие» поступки, повествуется и в худо- жественно-документальной «Блокадной книге» (1984) Адамовича

иГранина: «Со слезами смущения, вины, удивления перед тем, что голод с нею сделал, вспоминает Таисия Васильевна Мещанкина про такойслучай… Вшестьчасовутрамыпобежаливсезахлебом. При-

127

хожу я в булочную и смотрю – там дерутся… Говорят: бьют парня, которыйукого-тоотнялхлеб. Я, знаете, тоженачинаюеготолкать… Ивыпредставляетесебе, незнаюкак, ноевонныйхлебпопадаетмне

вруку, я кладу в рот…и продолжаю того парня тискать. А потом говорю себе: «Господи! Что же я делаю? Хлеб-то уже у меня во рту?!» Я отошла и ушла из булочной… Мне стало стыдно, я опомнилась. Пришла домой и простить себе не могу» [1, с. 58].

ГлавнаягероиняроманаИ. Полянскойтакженесмоглапростить себе нескольких шоколадных долек, которые съела тайком от умирающего соседа. Именно эта плитка шоколада по истечении многих лет будет воспринята Шурой как истинная и безусловная причина гибели ее сына, после которой героиня станет угасать: «Прошлое больше не связывало Шуру ни любовью, ни отвращением, ни привычками, ни чувством долга» [36, с. 11]. Поначалу можно подумать, что именно смерть Германа стала причиной психического состояния Шуры. Однако, создавая правдивый характер своей героини, автор отметит, что первые симптомы болезни появились у героини еще послеперенесеннойблокады. Описываяурокитанцеввхореографическом училище, куда Шуру определила весной 1942 года ее тетка Наталья Гордеевна, писательница обратит внимание на изменения, происходящие в девочке: «Шура стояла у станка восьмой…и все время путала себя то с Таней Субботиной, то с Милой Новиковой… Шура не смела никому рассказать о своих галлюцинациях, которых

впрежние, довоенные времена у нее не было… Шура боялась признаться себе, что зеркало…пугает ее. Оно как будто возвращало ее в туточкувремени, вкоторойонабылатакойжебеспечнойидоверчивойксобственномуизображению… покавремянесожралогород, но теперьвсяпластикаикоординациядвиженийунеебылинепоправимо нарушены блокадой» [36, с. 64]. Таким образом, автор романа в очередной раз подчеркивает губительное влияние войны на детскую психику, придавая произведению сильнейшую антивоенную направленность. Вместе с образом маленькой Шуры поднимается «на поверхность» больные темы минувшей истории – «дети блокады», «дети войны». Представленный Адамовичем и Граниным полный отчаяния дневник Юры Рябинкина, шестнадцатилетнего блокадного мальчика, наяву переживает героиня Полянской. Ей близки и его со-

128

средоточенность на еде, и изнуряющее стояние в очередях, и мысли, поразительные «в своей не по возрасту зрелости и трагической точности» (А. Эльяшевич): «Вспомнилась почему-то фраза Горького из «Клима Самгина»: «А может, мальчика-то и не было?» [1, с. 212] Создаетсявпечатление, чтовроманеИ. Полянскойтойдевочки, первой хозяйки шкатулки, отправившейся вместе с Шурой по Дороге жизни, словно «не было», а вот Шуре выпало жить, автору - исследовать характерные ее изменения в послевоенном мире.

Никогда героиня Полянской не сможет освободиться от преследовавшего ее страха перед голодом, она «всю жизнь потом собирала оставшийся хлеб, подсушивала и складывала сухари в мешочки, пошитые из старых …рубах. Кухня, сени, столярная мастерская… были заставлены этими мешками»[36, с. 386].

За кажущимися заурядными событиями жизни Шуры также можно рассмотреть потаенный смысл, позволяющий многое «передумать» заново, освободившись по воле судьбы от необходимости следовать социальным мифам своего времени и школьным стандартам тех лет. Так, рассказывая о свадьбе героини, писательница заметит: «В ту смутную весну, когда рыдающая траурная музыка покрывалатающийснег…Валентинсфотографировалженихаиневесту… Серые глаза Шуры смотрят настороженно и близоруко, точно она уже провидела землю, на которой они поселятся, землю, на которой наши предки выжигали лес, три года к ряду засевали ляды рожью, а потом оставляли ее под паром, поскольку под новую пашню она сгодиться не раньше, чем через тридцать пять лет. Может, Шура думала …не только о земле, но и о своем предмете, истории: скоро, скоро можно будет вернуться к ляжне и посмотреть внимательно, что на самом деле скрывал последние тридцать пять лет ограненный закатным облаком солнечный луч…Старинные книги, где написана всякая правда, раскроются скатертью-самобранкой, скоро, скоро пройдет тридцать пять лет. А пока жених и невеста, скованные цепями неведения, напряженно смотрят в будущее… » [36, с. 92]. Здесь уместным видится сделанное в свое время замечание М.М. Бахтина: «автор не только видит и знает все то, что видит и знает каждый герой в отдельности и все герои вместе, но и больше их, причем он видит и знает такое, что им принципиально недоступно» [2, с. 16].

129

Автор «Горизонта событий» оценивает события с позиции «пространственной, временной, ценностной и смысловой вненаходимости» [Там же, с. 16].

Героиня в силу своего заболевания не могла бы провести параллель между «подсе́чно-огневым» земледе́лием наших предков и историческими преобразованиями, происходившими в стране в конце 1980-х гг. Но автору доступен «избыток знания», который в соответствии с правдой характера Шуры вполне может стать «знанием» героини, не нарушая целостности образа.

С этой точки зрения роман Полянской выгодно отличается от романа-идиллии А.П. Чудакова «Ложится мгла на старые ступени», где порой монологи и споры героев не соответствуют времени жизни литературных героев. Так, например, Леонид Львович, дед главного героя, в 1941 рассуждает как «тайно получивший из будущего «Архипелаг ГУЛАГ» или журнал «Огонек» под редакцией Короти-

ча» [16, с. 17].

Авторский голос словно «договаривает» неувиденное, еще не осмысленное героиней. Можно предположить, что революция, Гражданская война, советский период истории автор отождествляет с вырубкой и выжиганием леса, которая производилась для того, чтобы подготовить «выжженную», богатую удобрениями почву для будущих посевов. Однако урожайность сохранялась на таких полях только от трех до пяти лет, а затем необходимо было время – около сорока лет – чтобы восстановить растительность на таких участках, азначитиплодородиепочвы. Такивсоветскийпериодистории«вырублены» и «выжжены» были многие тысячи жизней, целые пласты культуры. Вместо небывалого урожая перед глазами Шуры – своего рода «ляда», на долгие годы оставшаяся бесплодной и опустошенной верчением «Красного колеса» (А.И. Солженицын) рукотворной безжалостной истории. Автор романа настаивает: пришло время для осознания ошибок прошлого, для того, чтобы появились новые «ростки» более гуманной и осмысленной жизни.

Смутная весна с траурной музыкой указывает на 1953 год, год смерти Сталина, а по прошествии тридцати пяти лет, о которых говорит автор, наступит 1988 год – переломный, «перестроечный» период в истории страны. Именно в это время в общественной жизни

130