«Делать вещи нужные и веселые…». Авангардные установки в теории литературы и критике ОПОЯЗа

Таким образом, вырабатывая общую схему литературной динамики, члены ОПОЯЗа и Тынянов в частности ориентировались и теоретически осмысляли практику современного им авангардизма.

Особое отношение к динамике как отличительное свойство новой эпохи отмечалось и формалистами. Ю. Тынянов, например, в 1928 году писал В. Шклов­скому: «Ни у одного поколения не было такого интереса к превращениям и изменчивости. В тургеневское время и не думалось так, а почему мы это чувствуем?» (цит. по [Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977, с. 525]).

Интересно отметить, что и Вяч. Вс. Иванов, и М. Л. Гаспа­ ров рассматривают созданные Тыняновым­ концепции в качестве явления, последовательно выражающего дух новейшей послеромантической культуры. В частности, на опыте новейшей «горячей» культуры базировалась предложенная Тыняновым схема литературной эволюции.

Особенностью нового этапа развития «горячей» куль- туры — эпохи авангардизма — явилось, на наш взгляд, то, что изменчивость и движение в большей мере стали рассматриваться не как продолжение существующей линии, не как «традиция», а как отталкивание и преодоление.

По замечанию М. О. Чудаковой, для формалистов «традиция вообще изымается из проблемы эволюции как основное понятие старой истории литературы» [Чудакова 1983,

с.410]. Подчеркивая именно этот, актуальный для авангардной парадигмы аспект развития, Тынянов пишет: «Нет продолжения прямой линии, есть скорее отправление, отталкивание от известной точки — борьба» [Тынянов 1977,

с.198], «главным понятием литературной эволюции оказывается смена систем» [Тынянов 1977, с. 272].

Интересно отметить, что опоязовцы, впервые сформулировавшие закономерности развития новейшей постромантической литературы как динамической системы, находясь в рамках новой парадигмы, были склонны и соб­ ственную практику моделировать по тем же «горячим», авангардным образцам, что проявилось, на наш взгляд,

в напряженно-полемических отношениях опоязовцев

спредшествующим поколением ученых («отцами»), которым следует не «наследовать», но «преодолеть», и с учениками («детьми»), со стороны которых также ожидается попытка «преодоления». Эти напряженные отношения многократно становились предметом рефлексии Л. Я. Гинзбург, на что, например, указывает запись 1927 года: «Мы и метры… Метры нас презирают. У них была привычка

к легким победам над учителями… Теперь они презирают нас за то, что мы не испытываем потребности их проглотить» [Гинзбург 1989, с. 58].

С этой же точки зрения следует рассматривать и ту односторонность, заостренность многих положений формализма, за которую он подвергался постоянной критике. Эта односторонность во многом была сознательной и принципиальной и была продиктована желанием усилить динамические свойства новой теории. Об этом писали и сами формалисты («Говоря о формальном методе и его эволюции, надо все время иметь в виду, что многие принципы, выдвинутые формалистами в годы напряженной борьбы с противниками, имели значение не только научных принципов, но и лозунгов, парадоксально заостряемых в целях пропаганды и противоположения» [Эйхенбаум 1987б, с. 391]), об этом же пишет и Л. Гинзбург в своих «Записях

1920–1930-х годов»: «Как все новаторские движения формализм был жив предвзятостью и нетерпимостью. Имеет ли смысл сейчас методологическое злорадство: ага, они отрекаются от старых ошибок, на которые я (такой-то) указывал еще в таком-то году. Так вот, в таком-то году (например в 1916-м) ошибки, будучи ошибками, еще были экспериментом… Жирмунский как-то, говоря со мной о новых взглядах Тынянова, заметил: «Я с самого начала указывал на то, что невозможно историческое изучение литературы вне соотношения рядов». Но тогда это утверждение ослабляло первоначальное выделение литературной науки как специфической. Борис Михай­лович­ < Эйхенбаум > еще недавно отстаивал пресловутую теорию имманентного

развития литературы не потому, что он был неспособен понять выдвигаемую против нее аргументацию, а потому, что хотел беречь свою слепоту, пока она охраняла поиски специфического в литературе» [Гинзбург 1989, с. 27]  7.

Моделирование собственной практики по законам авангардной культуры, как и осознание себя ее составной частью, послужило, на наш взгляд, и одной из причин кризиса формализма в 1927–1929-х годах и последующей его гибели.

Авангардный характер формализма предопределил его гибель как явления социального. На смену «горячей» культуре 10–20-х годов приходили культура и общество последовательно «холодные», ориентирующиеся не на творчество и развитие, но на воспроизведение образцовштампов, клишированных форм, на смену многоголосию — «авторитетный» стиль (см.: Белая 1977, Каверин 1989). Причем «консервировались» формы уже заведомо «остывшие»: как писал Н. Степанов в 1929 году, «в современной литературе добродетелью считается общедоступность изложения и «форма довоенного образца» [Степанов 1929, с. 185]. (Интересно отметить, что «форма довоенного образца» воспроизводилась не только в искусстве, но и в быту: «Мы не думали… что мы еще увидим свадьбы или белые передники школьниц» [Гинзбург 1986, с. 138].)

Все «горячие» элементы последовательно элиминировались из культурной и социальной жизни. По свидетельству того же Н. Степанова, «напечатать сейчас (в 1929 году) новую, непривычную или недостаточно понятную вещь довольно трудно. Журналы и издательства относятся к ним большей частью отрицательно» [Степанов 1929, с. 192]. (Показательно, что и редакция журнала «Звезда», напечатавшего статью

7Ср.: «Культура ХХ столетия в целом была горячей в леви-строс- совском смысле» [Иванов 1993, с. 3]. Говоря о доминирующем положении «горячей» культуры, нужно иметь в виду, что «любое современное общество смешанное, в нем с холодными элементами культуры сочетаются горячие» [Иванов 1986, с. 176], что и в современном обществе спорадически могут возникать ситуации, когда холодные элементы культуры подчиняют себе горячие.

Н. Степанова, в которой доказывалась необходимость экспериментальной и новаторской литературы, поспешила отмежеваться от высказанной автором точки зрения: «Редакция считает эту статью методологически неправильной и в целом ряде положений дающей неверные оценки задач современной литературы» [там же, с. 182].)

Враждебное отношение складывающейся «холодной» социальной структуры к культуре авангардной, ориентирующейся на эксперимент и ниспровержение установившихся догматов и канонов, в определенной мере было обусловлено и тем, что художественный авангард был проявлением мятежности и революционности в более широком мировоззренческом и социальном плане. Как отмечал В. Эрлих, для поэтов-новаторов футуристической, имажинистской или конструктивистской ориентации между революционностью формы и революционностью содержания стоял знак равенства, а «формальный эксперимент казался необходимостью исторической» [Erlich 1955, р. 63]. По выражению Л. Гинзбург, «весь русский авангард заглядывал в революцию» [Гинзбург 1986, с. 134].

Формалисты видели непосредственную связь новаторства формы с социальным новаторством (ср. у Н. Степанова: «Литературно (а следовательно, и общественно) реакционный…» [Степанов 1929, с. 184]) и осознавали как доминанту своей эпохи «движение к расшатыванию (и деструкции) не только стиховых и стилевых норм, но и самих норм социальной жизни» [Богомолов 1988, с. 175] 8.

Неудивительно поэтому, что когда во время кампании 1936 года громили «формалистические потуги, оригинальничанье, кривлянье, левацкое уродство» [Ставский 1936, с. 109], ее жертвами в равной мере стали такие носители

8О самоощущении опоязовцев в период «похолодания», консервации говорит В. Шкловский в «Третьей фабрике»: «Мы < ОПОЯЗ > не трусы и не уступаем давлению ветра. Мы любим ветер революции. Воздух при 100 верстах в час существует, давит. Когда автомобиль сбавляет ход до 70, то давление падает. Это невыносимо. Пустота всасывает. Дайте скорость» [Шкловский 1926, с. 17].

«горячей» культуры, как живое экспериментальное, авангардное искусство и формальная школа в литературове­­ дении 9.

Однако помимо причин чисто социальных существовали и внутренние предпосылки, вызвавшие кризис формализма. Вот что писал по этому поводу Р. Якобсон: «Если, по словам Эйхенбаума, «проблема литературы как таковой заслонилась», в этом было повинно не одно лишь властное давление обстановки тридцатых годов, и об изжитых исканиях Эйхенбаума и его соратников на путях к построению научной поэтики может быть повторено некогда сказанное им самим о крушении второго поколения русских символистов: «И трагична судьба эта потому, что не случайна она, не обрушилась извне, а давно готовилась и надвигалась изнутри»» [Якобсон 1979а, с. 554].

Объяснение внутренних причин кризиса формализма следует, по-видимому, искать также в близости ОПОЯЗа к практике авангарда, а именно в моделировании собственной практики по его законам. К 1927–1929 годам — моменту кризиса формальной школы — уже были решены

основные теоретические и методологические вопросы, возникла генерация молодых ученых, продолжавших изыскания в заданном направлении. Вставала задача применения выработанных принципов к более широкому материалу

9Интересно сопоставить «аргументы», использовавшиеся в кампании тех лет, с критикой эволюционного подхода к литературе, предпринимавшейся в наши дни. Мы имеем в виду статью В. Кожинова «История литературы в работах ОПОЯЗа». Автор основывает свои суждения на признании существования незыблемого «пантеона» классиков, раз и навсегда заданных правил толкования их текстов, особое же значение отводит категории ценности — «ценности социальной, нравственной, эстетической» [Кожинов 1972, с. 108], понимаемой как статичная данность. Эволюционный же подход к культуре дискредитируется: всякая изменчивость называется «модой», а изучение изменчивости — изучением развития моды.

Иными словами, здесь предпринимается попытка критики явления, порожденного в контексте «горячей» культуры, с позиции, ориентированной на принципы культуры «холодной».

и создания фундаментального труда по истории русской литературы, построенного на новых основаниях и систематизирующего все находки (см. [Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977, с. 570–571]).

Период подведения итогов первоначальной, предварительной работы стал и периодом кризиса. Как писал Шкловскому в ноябре 1928 года Р. Якобсон, «по-настоящему,­ работа формалистов должна была только начаться… Теперь, когда проблемы стали обнаженно ясны, — вдруг разброд» (цит. по [Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977, с. 531]). На эту же необъяснимую незавершенность труда опоязовцев обращает внимание и Б. Л. Пастернак в письме П. Н. Медведеву по поводу книги «Формальный метод в литературоведении». Отмечая высокую продуктивность концепции, Пастернак пишет: «На их месте я тут же, ­сгоряча, стал бы из этих наблюдений выводить систему эстетики, и если что всегда… меня от лефовцев и формалистов отдаляло, то именно эта непостижимость их замиранья на самых обещающих подъемах. Этой непоследовательности я никогда понять не мог» [Пастернак 1983, с. 709].

Этому до конца не проясненному внутреннему кризису формализма давались разные объяснения. Интересное истолкование имманентных причин кризиса предлагается,

вчастности, в статьях Л. Д. Гудкова и Б. В. Дубина, опубликованных в [ТСб I 1985 — ТСб IV 1990]. С точки зрения этих исследователей, присущая русской культуре установка на модернизацию, когда настоящее состояние общества оценивается как «неудовлетворительное, отсталое, однако

вотдельных своих моментах — как сравнимое с уровнем „Запада“», «современное», культурное [Гудков, Дубин 1986, с. 215], предопределила, с одной стороны, отношение к литературе как инструменту модернизации общества, а с

другой — идеологизированные формы ее толкования, блокировавшие собственно научный, профессиональный подход к ней.

Рассматривая динамику и последующий кризис воззрений Тынянова и формализма в целом с точки зрения их

взаимодействия с установкой на модернизацию, Гудков

иДубин выделяют в эволюции формализма две фазы: первая — разработка вопросов теории литературы (идеи Шкловского «искусство как прием», «остранение», тыняновские работы о пародии). Эта фаза характеризуется отказом от модернизационных установок: литература больше не рассматривается как синоним культуры в целом, а ее история — как синоним истории культуры или социальной истории.

Сточки зрения авторов, у ОПОЯЗа, элиминировавшего из своих работ оценочный и дидактический момент, впервые за весь период развития русской культуры появилась установка на создание не идеологии, базирующейся на литературе, но науки. По словам Л. Гудкова, «ОПОЯЗ выдвинул внутридисциплинарные критерии оценки интерпретационной работы, то есть ограничил круг компетентных референтов своей работы исключительно академическим сообществом, способным оценить своеобразие теоретических задач и корректность анализа материала» [Гудков 1988, с. 97].

Вторая фаза развития идей формальной школы связана с выработкой теории истории литературы (тыняновский «литературный факт» и «литературная эволюция»). Особенностью этой фазы явилось появление оценочности, скрытого критерия «эстетического прогресса», возвращение на позиции идеологизации: «Отсюда… образуются

иформы суждений типа «эпоха требовала», «история сделала необходимым» и проч., являющиеся… внеэмпирическими идеологическими конструкциями… что свидетельствует об утрате изначальной теоретической позиции» [Гудков 1988, с. 103].

Таким образом, с точки зрения Л. Д. Гудкова, причиной методологического кризиса формалистов явился конфликт между изначальной установкой на научность и проявившимся на стадии создания теории литературной эволюции оценочным подходом. «Теоретико-методологические сложности… ставшие причиной теоретического паралича… —

производное от попыток решить проблемы соединения системной ориентации (позиции абсолютного наблюдателя) с задачами анализа конкретной ситуации литературной борьбы, литературного взаимодействия (что требовало учитывать положение вещей в перспективах участников взаимодействия…), а также необходимостью фиксировать механизмы инновационной эволюции с точки зрения их ценности для «будущего литературы». При таком многообразии теоретических, методологических, предметных

иоценочных императивов удержать это распадающееся теоретическое сооружение становилось невозможным» [Гудков 1988, с. 105].

Интересно отметить, что позиция Л. Д. Гудкова

иБ. В. Дубина весьма парадоксальна: отмечая столкновение в практике ОПОЯЗа аксиологически окрашенного эволюционного подхода с установкой на деидеологизи­рован­ную­ научность, безоценочность, авторы, в свою очередь, выходят за рамки чисто научной бесстрастности и достаточно открыто выражают свою оценку («утрата изначальной теоретической позиции» [Гудков 1988, с. 103], «распадающееся теоретическое сооружение», «теоретический паралич» [Гудков 1988, с. 105] и т. д.). Любопытнее всего то, что скрытой точкой отсчета здесь является все тот же «Запад», ориентация на который, с точки зрения авторов, составляет причину «характерного невроза» [Гудков, Дубин 1986, с. 217] русской культуры, преодолеть который, по их мнению, можно лишь отказавшись от рассмотрения культуры сквозь призму идеализированного, несуществующего «Запада».

Выявляя специфический характер русской культуры

иопределяя его антитезой «народ без культуры» vs. «группа просвещенных модернизаторов» [Гудков, Дубин 1986, с. 215], которые объединены задачей распространить заданный «Западом» культурный уровень на все общество, авторы концепции в качестве исходного образца, лишенного этого модернизационного комплекса, рассматривают все тот же «Запад», для которого, в отличие от России, характерно «субъективное культивирование, рафинирова-

ние и облагораживание индивидуальных сил и способностей человека и лишь в конечном счете — народа» [Гудков, Дубин 1986, с. 215].

Обвиняя опоязовцев в подмене беспристрастной научности эволюционным подходом, который сближал их метод с рутинными способами истолкования литературы и культуры как движения к некой известной идеальной цели, авторы, в сущности, стоят на той же модернизаторской позиции:

оценивая идеологизированный характер русской культуры как «отсталый», «неразвитый», они видят необходимость «конца модернизационной эпохи», «выхода культуры из „классов“» [Гудков 1988, с. 97] и достижения ею, наконец, истинно «культурного» уровня, то есть «понимания науки, с одной стороны, и литературы, с другой, как специфиче-

ских в своей автономности социальных институтов, основывающихся на собственных ценностях» и «институционализации науки как таковой» [Гудков 1988, с. 97].

Говоря иначе, Гудков и Дубин видят в ОПОЯЗе группу, имевшую возможность модернизировать русскую культуру (создание взамен идеологизированного подхода к литера- туре — науки о литературе как феномене, имеющем собственную, специфическую, не идеологизированную природу), однако с этой модернизационной задачей не спра­ вившуюся.

При весьма точном определении тех внутренних противоречий, которые были присущи ОПОЯЗу, Л. Д. Гудков и Б. В. Дубин оценивают его практику исходя из собственных приоритетов. Однако если для них идеальной целью является институционализация науки, то для формалистов, по-видимому, более значимой была установка на утверждение новой парадигмы, то есть их система ценностей была в большей степени ориентирована не на науку, а на авангардность.

Этим несовпадением ценностной ориентации опоязовцев и авторов данной метанаучной концепции объясняется, по-видимому, некоторое смещение акцентов в характеристиках, данных Гудковым и Дубиным. Так, на наш взгляд,

в первый период развития формализма установка на разрушение устоявшейся параллели «литература — идеология — культура» и поиски специфики литературы в области чисто эстетической продиктованы не столько стремлением к созданию науки, автономной от идеологии, сколько общей для всего авангардного искусства этого времени деидеологизацией и сосредоточенностью на решении формальных, эстетических проблем.

Точно так же и оценочность с точки зрения динамики, инновационности не была привнесена на втором этапе развития идей ОПОЯЗа вместе с созданием теории литературной эволюции, как это трактуется авторами, но присутствовала изначально, получив впоследствии лишь концептуальную оформленность.

О соотношении для опоязовцев установок на научность и авангардность достаточно красноречиво говорит запись Л. Я. Гинзбург, относящаяся к 1925 году: «Наши учителя… не любили науку, они любили открытия» [Гинзбург 1989, с. 22].

Отмеченная здесь «любовь к открытиям» подтверждает выдвинутый ранее тезис: авангардность, установка на динамику была для формалистов не только критерием оценки художественной практики, но и моделью для собственного научного поведения. Так, именно в русле опоязовской установки рассматривать метанаучную проблематику сквозь призму закономерностей развития литературы следует, по нашему мнению, оценивать противопоставление академической науки науке «веселой», в задачу которой входит «ломать книжные шкапы и срывать переплеты» и «обходиться без традиций» [Тынянов 1925, с. 13], то есть нарушать установившиеся «нормы», ставить под сомнение канонизированное «общее место».

И внутреннюю причину кризиса формализма, того «разброда», о котором говорил Р. Якобсон, и незавершенности дела, которую отмечали многие исследователи, следует искать, вероятно, в том, что опоязовцы ощутили свою собственную теорию как общее место, прямым свидетельством