Философский текст. Идеи, аргументация, образы. Учебное пособие

Противопоставляя благоразумию распущенность, Аристотель рисует человека, преступающего меру в еде, питье и любовных утехах. Распущенный – «раб брюха», влекомый плотскими удовольствиями – всеми или самыми сладкими, страдающий как от лишения удовольствий, так и от влечения к ним, живущий, как выражается Аристотель, «по скотски», ибо имеет иск лючительное пристрастие только к таким чувствам, ко торые присутствуют в людях лишь постольку, посколь ку люди являются животными. Человеку щедрому и великолепному противопоставляется преступающий меру и безвкусный – тот, кто издерживается против должного «и блистает роскошью невпопад: на пирушке

вскладчину угощает, как на свадьбе, а будучи хорогом

вкомедии, приносит для парода пурпурный ковер, словно мегарец». «И все это, – подчеркивает автор, – он станет делать не ради прекрасной цели, но показывая свое богатство и надеясь вызвать этим удивление; и где следует пойти на большие издержки, он тратит мало, а где на небольшие – много» (11, 1123а20–25).

Считая украшением добродетелей «величавость», Аристотель создает образ обладателя такого склада ду ши – человека, который достоин «великого» и сознает это. «Величавый» – нравственно совершенный человек,

вполной мере обладающий добродетелью. Совершенно добродетельный не подвергает себя опасности ради пу стяков, но во имя великого не боится отдать свою жизнь. «Величавый не гонится за тем, что почетно, и за тем, в чем первенствуют другие; он празден и нетороплив, по куда речь не идет о великой чести или [великом] деле; он деятелен в немногих, однако великих и славных [де лах]», – так характеризует Аристотель человека этого, самого, по его мнению, высокого, склада души (11, 1124b5). Величавый должным образом относится к чес ти и к бесчестью, не поступает против права. «Кроме то го, – пишет Аристотель,– с людьми высокопоставленны ми и удачливыми величавые держатся величественно, а со средними – умеренно, ибо превосходство над первыми

трудно и производит впечатление, а над последними не составляет труда; и если возноситься над первыми от нюдь не низко, то над людьми убогими гадко, так же как выказывать силу на немощных» (11, 1124b20). Велича вость оттеняется спесивостью (спесив всякий, кто счита ет себя достойным большего, нежели действительно дос тоин) и приниженностью (приниженный считает себя достойным меньшего, чем достоин на самом деле). Эф фект приниженности, на который обращает внимание Аристотель, – создание неверного представления о чело веке у других людей. По этому поводу философ утверж дает следующее: «Ведь приниженный, будучи достоин блага, лишает самого себя того, чего он достоин, и оттого, что он не считает себя достойным благ, кажется, что он наделен неким пороком; и самого себя он не знает, [ина че] он ведь стремился бы к тому, чего достоин, во всяком случае [признавая] это благами» (11, 1125а20–25). Кро ме того, аристотелевские «приниженные» на деле стано вятся хуже вследствие того, что сегодня может быть на звано заниженной самооценкой. Они «…сторонятся даже прекрасных дел и занятий, а равным образом и внешних благ, как будто они [всего этого] недостойны».

Особенности аристотелевского стиля изложения та ковы, что образы, указанные выше, и подобные им име ют «распределенный» характер. Черты их «рассыпа ны» по разным фрагментам рассуждений, удельный вес которых, несомненно, превышает удельный вес собственно описательной составляющей текста. Мето дичное применение исходных установок, в числе кото рых – понимание добродетели как обретаемой в поведе нии и принцип «середины», создает впечатляющую картину, где знакомое из жизни разнообразие поступ ков людей, различных по положению, воспитанию и характеру, предстает определенным образом структу рированным и упорядоченным. Отдельные неудачи (Аристотель и сам признает, что в некоторых случаях не может найти подходящего названия для «склада ду ши», определяемого в соответствии с его методом) не

могут затмить грандиозности всего предприятия. Арис тотелево описание складов души человека сохраняет значение тысячелетия спустя после смерти автора, – не только и не столько благодаря логике моральных рас суждений, сколько вследствие наблюдательности сына врача (перенявшего от отца и лекарское искусство), жи во интересовавшегося человеком и стремившегося по нять человека в разных его проявлениях.

1.3.5.Этика Аристотелевой доксографии

Втекстах Аристотеля значительное место занимает критический разбор учений его предшественников. При этом автор достаточно подробно излагает позицию и ар гументы критикуемой стороны, хотя эта «сторона» не всегда точно персонифицирована (например, критикуя учение об идеях, Аристотель не отделяет в должной сте пени взгляды Платона от взглядов его последователей).

Поведение Аристотеля как критика выглядит безуп речным на фоне позиций, подобных той, что выражена Парменидом в стихах, где он говорит о философах, признающих существование небытия: «Не доказать ни когда, что небытие существует. Не допускай свою мысль к такому пути изысканья. Небытия ни познать… не можешь, ни в слове выразить. Ты избежишь дурного пути изысканья, – что измышляют невежды, люди о двух головах. Беспомощно ум их блуждает. Бродят они наугад, глухие и вместе слепые» (7, с. 295). Аристотель, напротив, подчеркивает необходимость уважения к другим философам, даже к тем, чьи взгляды не разде ляет. В «Никомаховой этике» он предваряет критику платоновского взгляда на благо как на идею словами о том, что предстоящее изыскание «вызывает нелов кость, потому что идеи ввели близкие нам люди». «И все таки, – продолжает Аристотель, – наверное, лучше

–во всяком случае, это наш долг – ради спасения исти ны отказаться даже от дорогого и близкого, особенно ес

ли мы философы. Ведь хотя и то и другое дорого, долг благочестия – истину чтить выше» (11, 1096а10–15).

Общая позиция в отношении предшественников сформулирована в «Метафизике». Здесь Аристотель подчеркивает, что никто не в состоянии достичь исти ны «надлежащим образом», но никто и не терпит пол ной неудачи: каждый, кто говорит о природе, добавля ет к истине мало или ничего, но когда все это складыва ется, получается заметная величина (10, 993b). «И справедливо, – утверждает философ, – быть призна тельным не только тем, чьи мнения мы можем разде лить, но и тем, кто высказался более поверхностно: ведь и они в чем то содействовали истине, упражняя до нас способность [к познанию]. В самом деле, если бы не было Тимофея, мы не имели бы многих лирических пе сен; а если бы не было Фринида, то не было бы Тимо фея. То же можно сказать и о тех, кто говорил об исти не, – от одних мы позаимствовали некоторые мнения, а благодаря другим появились эти» (10, 993b10–15).

Аристотель сравнивает по степени убедительности рассуждения разных философов, порой позволяет себе делать предположения о том, что мог бы сказать тот или иной из его предшественников по тому или иному воп росу. В подобном духе он пишет об Анаксагоре: «Что касается Анаксагора, то если предположить, что он принимает два элемента, такое предположение больше всего соответствовало бы его учению, хотя сам он отчет ливо об этом не говорит; однако он необходимо последо вал бы за теми, кто направил бы его к этому» (10, 989а30). Даже прямо заявляя об ошибочности взглядов своих предшественников, Аристотель сохраняет сдер жанность в выражениях. При этом критика всегда про исходит в рамках обстоятельного обзора и «разбора», она основательна и относится к существу дела.

***

Проведенное рассмотрение примеров классических философских текстов показывает, что анализ, основан

ный на применении метода аргументационных карт, позволяет не только фиксировать и исследовать основ ные «обосновательные» блоки, но также обнаруживать имеющиеся «логические провалы» и другие важные объекты топографии текста, для изучения которых тре буются соответствующие концептуальные средства, в том числе до известной степени аналогичные используе мым в теории литературы и литературоведении. Интел лектуальная фабула, темы и мотивы, принцип контрас та (отличный как от логического противоречия, так и от онтологического антагонизма), компенсация «проме жуточных» читательских разочарований великодуш ным автором – далеко не маловажные факторы, опреде ляющие в конечном счете «успех» философского текста, его «эффективность». В исследовании философского текста может оказаться уместным и использование об разов метафор (пример тому – употребление А.Ф. Лосе вым образа охоты как ключевого образа диалогов Пла тона для характеристики специфики этих диалогов).

Особая смысловая нагрузка приходится в тексте на идеи – понятийно высказывательные комплексы, включа ющие положения о существовании объекта, достойного человеческих устремлений, о его достижимости для чело века, вознаграждении в случае достижения, а также о том, что для этого следует делать. Такого рода идеи вовсе не обя зательно имеют очевидную связь с аргументационной конструкцией. Высказывательные компоненты «идеи идеи» прекрасного в платоновском «Пире» не являются те зисами аргументационных конструкций. Они, как и поня тийные компоненты этой идеи, образуют аргументацион ный ресурс, который в данном тексте не используется, но может быть осознан читателем post factum как основание для множества утверждений, сделанных ранее героями ди алога. Что касается степени использования аргументаци онного ресурса, то в этом отношении различаются не толь ко тексты разных авторов (например, Платона и Аристоте ля), но и тексты одного автора (аристотелевские «Аналити ки» и «Никомахова этика»).

При всех различиях в авторском стиле Платона и Аристотеля очевидно происхождение их текстов из ком муникативной ситуации. У этих текстов есть автор и есть адресат, и автору небезразлично, как будет текст адреса том воспринят. Дискурсивно логические, художествен ные и психологические средства у Платона, логические, психологические и дидактические приемы у Аристо теля, – все это служит целям изложения авторских мыс лей, привлечения читательского внимания и, выражаясь современным языком, обеспечению доступа к знаниям.

Характеризуя глубинную художественность Аристо телева текста, Т.В.Васильева пишет: «Даже тот, кто чи тает аристотелевские сочинения в косноязычных и по луслепых, а зачастую и попросту непроглядно темных переводах на новые языки, не может не почувствовать присутствия Музы по той глубине мысли, раскрывае мой до дна во всех своих поворотах и разветвлениях, которой мы никогда не подозревали и которую тем не менее сразу же узнаем как старую знакомую – Аристо тель ничего не придумывает такого, с чем простому че ловеку не приходилось бы сталкиваться, он только про думывает до конца то, что большинство людей пропус кает без внимания, чем пользуется безотчетно. Как в произведениях поэзии в незнакомых людях мы узнаем знакомые черты, так в ученых трудах Аристотеля мы, наконец, узнаем, в каком значении мы ежедневно упот ребляем слова, не задумываясь об их смысле, почему верим одним утверждениям и не верим другим и как нужно строить свое рассуждение, чтобы нам всегда ве рили и чтобы оно было истинным…» (30, с. 154).

В отличие от автора «трансцендирующего», не отде ляющего собственное «постижение» от изложения, ав тор, стремящийся достичь понимания своего произве дения читателем и выбирающий для этого знакомые читателю формы, рискует оказаться в ситуации несоот ветствия формы содержанию. Так, использование ми фов Платоном дает историкам философии основания говорить о подобном несоответствии в его текстах.

«Платон, – замечает А.Н.Чанышев, – прибегал к ми фам и аллегориям… сознательно ради популяризации своей концепции и для усиления художественности своего учения… Однако мифологическая форма изло жения делает учение Платона там, где она применяет ся, расплывчатым и неточным. Миф образен, а образ невозможен вне пространственно временного контину ума, тогда как высшая реальность у идеалиста Платона существует вне времени и пространства. Поэтому когда Платон поясняет свое идеалистическое учение мифами

иаллегориями, возникает противоречие между формой

исодержанием» (139, с. 329). Среди авторов, чьи труды оказали существенное влияние на развитие философии

икультуры, трудно найти такого, кто не был бы уличен современниками или потомками в тех или иных проти воречиях. Этот факт, конечно же, не может служить достаточным основанием для того, чтобы утверждать нецелесообразность указаний на противоречия вообще. Скорее, он побуждает задуматься о наличии некоего ба ланса между смысловым богатством текста (или «систе мы»), увеличивающим риск появления противоречий,

иуровнем «логического мастерства» автора, позволяю щим свести к минимуму как число таких противоре чий, так и их значимость.

Впроведенном выше анализе текстов противоречие рассматривалось главным образом как психологичес кий и художественный прием, а теме доказательности было уделено совсем немного внимания, поскольку из начально полагалось, что философская аргументация в общем смысле не требует непременной доказательнос ти. Реализация авторского подхода к аргументации на примере анализа конкретных текстов предшествовала подробному обоснованию этого подхода, который, ко нечно же, должен содержать рассмотрение и других трактовок аргументации. Обсуждение вопроса о том, что такое философская аргументация, неизбежно предполагающее обсуждение темы «аргументации во обще» – дело следующей главы этой книги.

Глава 2.

ЧТО ТАКОЕ ФИЛОСОФСКАЯ АРГУМЕНТАЦИЯ?

2.1. «Открытие» аргументации в середине XX века

До середины XX века большинство вопросов, отно симых сегодня к сфере аргументации, рассматрива лись в рамках проблематики доказательства, диалога и спора, логики и риторики. Внимание философов и ученых ряда других областей к аргументации как к особому феномену было привлечено публикацией в 1949 году работ бельгийского философа Х.Перельма на. В ряду событий философской жизни, ознамено вавших становление теории аргументации как нового научного направления, – дискуссия по проблемам философской аргументации, организованная в 1954 году журналом «Международное обозрение по фи лософии» («Revue Internationale de Philosophie») (в дискуссии, наряду с Перельманом, приняли уча стие такие видные философы, как А.Айер, Г.Райл, Г.Хиршич и др.), симпозиум по философской аргу ментации, проведенный в рамках XIII Международ ного философского конгресса в Мехико (1963), изда ние, начиная с 1968 года, Пенсильванским универ ситетом (США) ежеквартальника «Философия и риторика» («Philosophy and Rhetoric»), начавшееся в 1987 году издание журнала под названием «Аргу ментация. Международный журнал по проблемам рассуждения» («Argumentation. International Journal on Reasoning»).

2.1.1. Постановка проблем аргументации западноевропейскими и североамериканскими философами

Резкое возрастание интереса к феномену аргумента ции было вызвано рядом тенденций, проявившихся в западноевропейской и североамериканской философии в первой половине XX века. Прежде всего это матема тизация логики и возникновение неопозитивизма с его беспощадной критикой «прежней» философии. В числе «дефектов», обнаруженных неопозитивистами в фило софии, – отсутствие доказательности, прогресса в раз витии и «роста» знания, постоянное наличие разногла сий по всем сколько нибудь важным вопросам. «Назо вите хотя бы одного философа, у которого найдется хо тя бы одно доказательство», – предлагал своим оппо нентам Г.Райл (см.: 156, p. 159–165), вряд ли рассчиты вая на выполнение данного «запроса».

Математизация логики вела к вытеснению из сферы исследований и образования так называемой традиционной логики, содержавшей в качестве раздела учение о доказательстве. Характерный для символи ческой логики взгляд на доказательство как на после довательность формул, построенную по определенным правилам, способствовал пессимистическому видению перспектив применения «строгой логики» к анализу рассуждений в гуманитарных науках, в том числе и в философии. «В своей современной форме, – писал Х.Перельман, – доказательство есть вычисление, со вершаемое в соответствии с заранее установленными правилами. При этом не допускается обращения к ка кой либо иной очевидности или интуиции. Единствен ное требование – способность различать знаки и осуще ствлять операции в соответствии с правилами. Доказа тельство оценивается как правильное или неправиль ное в зависимости от того, соответствует оно правилам или нет. Заключение считается доказанным, если оно получено выполнением серии правильных операций,

которое начинается с посылок, принятых в качестве ак сиом. Независимо от того, рассматриваются ли эти ак сиомы как очевидные, истинные или гипотетические утверждения, отношение между ними и выводимыми из них теоремами остается неизменным» (177, p. 10). Если мы приняли рамки формальной системы и знаем, что она свободна от двусмысленностей, тогда, считает Х.Перельман, доказательства, которые могут быть осу ществлены в этой системе, являются вынуждающими и безличными, их правильность может быть проверена чисто механически.

Перспективы изучения способов рассуждения, обос нования и убеждения в гуманитарных науках Х.Пе рельман связал с «новой риторикой». Выдвинутая им идея «новой риторики» есть не что иное, как идея тео рии аргументации, необходимой в условиях, когда, как утверждал бельгийский ученый, потребности разума не могут быть удовлетворены средствами логики (при этом логику автор воспринимал именно в том матема тизированном состоянии, которого она достигла к сере дине XX века). «Вынуждающий», «механический» ха рактер доказательства, его «безличность» определяют, по Х.Перельману, главное отличие доказательства от аргументации. Аргументация предполагает столкнове ние умов, она не «вынуждает» к принятию того или иного положения, а ее правильность не может быть ус тановлена механическим путем.

Символическая логика, оставив без внимания мно гие из так называемых содержательных вопросов, дала импульс к поиску вне ее сферы инструментария для ис следований аргументации. Х.Перельман признавал, что без «современной теории демонстрации» роль аргу ментации не была бы осознана в надлежащей степени.

Характеризуя факторы, обусловившие «открытие» феномена аргументации, нельзя обойти вниманием и то обстоятельство, что в философии первой половины XX века развивались направления, отвергавшие правомер ность уподобления философии естествознанию и точ

ным наукам, а то и вовсе пригодность идеалов научнос ти для этой сферы человеческого духа. В то же время наметился рост интереса к характеру и особенностям гуманитарных наук, специфике обоснования и накоп ления знаний в соответствующих областях.

В различных трактовках аргументации, выдвину тых учеными в середине XX века, изначально усматри вались по крайней мере две общие черты. Первая – «ад ресованность» и «авторство» аргументации, противо поставляемые «безликому» и «безадресному» доказа тельству. Вторая – «нежесткий», «невынуждающий» характер аргументации, отличающий ее как от «меха нического» доказательства, так и от вербальных спосо бов воздействия, не допускающих несогласия. Именно эти черты подчеркивались в работах лидеров наибо лее влиятельных центров исследования аргумента ции – брюссельского (Х.Перельман) и пенсильванского (Г.Джонстон).

«Аргументация, – писал Х.Перельман,– всегда адре суется лицом, называемым оратором, независимо от то го, является ли он говорящим или пишущим, аудито рии слушателей или читателей. Ее цели – достижение или усиление приверженности аудитории некоторому тезису, согласие с которым надеется получить оратор» (176, p. 18). Контекст аргументации, создаваемый це лями и желаниями «оратора» и «аудитории», предпо лагает ситуацию, которую бельгийский философ назы вает «встречей умов». Это ситуация, когда оратор жела ет побуждать, а не вынуждать или командовать, а ауди тория расположена слушать. «Такая взаимная добрая воля, – подчеркивал Х.Перельман, – должна носить не только общий характер, но должна также относиться к частному вопросу, который выносится на обсуждение» (177, p. 11).

Для Г.Джонстона характерен коммуникативно ант ропологический подход к аргументации, где на первый план выступают намерения участвующих в ней сторон, их отношения, возможности понимания друг друга. Су

щественное значение приобретают здесь ценностные аспекты аргументации, ее специфически человеческий характер. Г.Джонстон предложил трактовку аргумен тации как особого рода управления действиями или взглядами другого человека. «Когда мы желаем конт ролировать действия или убеждения другого человека, но не имеем эффективных средств контроля или не же лаем ими пользоваться, мы обращаемся к этому челове ку с аргументацией, – утверждает он. – Аргументация есть, следовательно, неэффективный контроль» (167, p. 1). Развивая эту мысль, Г.Джонстон пишет: «Обра щаться к кому либо с аргументацией – значит рассмат ривать его как находящегося вне сферы жесткого уп равления и, следовательно, в действительности выво дить его за рамки этой сферы... Мы даем ему возмож ность сопротивляться нам, и как только мы лишаем его этой возможности, мы уже не аргументируем. Аргу ментация содержит в себе риск провала, так же как иг ра всегда содержит риск поражения. Аргументация, в которой нам гарантирована победа, является аргумен тацией не больше, чем игра, в которой нам гарантиро вана победа, является реальной игрой» (167, p.1).

Вопросы власти, эффективности и риска связаны здесь с вопросами права (в широком, не сводимом к юридическому, смысле) и человечности. Гуманный по своей основе характер аргументации как деятельности определяется тем, что субъект этой деятельности рас сматривает реципиента как свободную в данном конте ксте личность, признавая его интеллектуальное и мо ральное право отвергнуть аргументацию. Г.Джонстон противопоставляет аргументацию принудительным способам воздействия: «Аргументация есть всепрони кающая черта человеческой жизни. Это не значит, что не бывает случаев, когда человек поддается гипнозу, подсознательной стимуляции, наркотикам, «промыва нию мозгов» и физической силе и что не бывает случа ев, в которых он может контролировать действия и взгляды своих собратьев людей средствами иными, чем

аргументация. Однако только тот человек, которого можно назвать бесчеловечным, будет получать удоволь ствие от воздействия на поведение других людей лишь неаргументационными средствами, и только идиот бу дет охотно подчиняться ему. Мы даже не властвуем над людьми, когда мы только манипулируем ими. Мы мо жем властвовать над людьми, лишь рассматривая их как людей» (167, p. 1–2).

Фигура адресата аргументации приобретает самосто ятельное значение. Г.Джонстон убежден, что «...под линная аргументация может иметь место только тогда, когда респондент не является ни бесстрастным, ни пас сивным по отношению к тому, что говорит аргумента тор. Она может иметь место только тогда, когда респон дент сам заинтересован в результате аргументации, т.е. когда респондент подвергает себя риску» (167, p. 4). Итак, вступая в аргументативную «игру», рискует не только тот, кто аргументирует, но и тот, кто восприни мает аргументацию. Если для первого риск связан с возможностью «поражения» – с тем, что адресат не сог ласится с его доводами, то для второго риск приобрета ет иное качество. Риск, которому подвергается человек, воспринимающий аргументацию, считает Г.Джонстон, состоит в том, что человек этот может оказаться в ситу ации, когда он вынужден изменить самому себе. Речь идет именно о собственном «Я», а не о каких то отдель ных взглядах, убеждениях или способах поведения. Подобного риска, как и риска изменить поведение или взгляды под воздействием аргументации можно избе жать, «закрыв для нее свой разум». Признавая, что от каз от восприятия аргументации, в тех или иных ситу ациях неизбежен для человека, Джонстон тем не менее связывает «бытие человеком» именно со способностью воспринимать аргументацию: «Закрывая свой разум для аргументации, можно совершенно избежать рис ка... Мы не можем быть, конечно, готовы к восприятию любой аргументации, обращенной к нам. Но мы не мо жем всегда держать свой разум закрытым, тем более

что человек с абсолютно закрытым разумом перестает быть человеком» (167, p. 2–3). Для человека с откры тым разумом, по Г.Джонстону, характерно внутреннее напряжение особого рода. С одной стороны, такой чело век желает сохранить себя, свое «Я», с другой стороны, он должен подвергать себя риску изменения в результа те аргументации. Такое напряжение – характерная, не обходимая черта человеческого существования, связан ная с потребностью преодолеть границы собственного опыта.

Рассмотренные позиции далеко не исчерпывают все го многообразия подходов к изучению аргументации вообще и философской аргументации в частности, представленных в западноевропейской и североамери канской литературе середины XX века. Некоторым из этих подходов будет уделено внимание в ходе изложе ния вопросов, освещаемых в последующих параграфах данной главы.

2.1.2 Обсуждение проблем аргументации советскими философами

В русском философском языке термин «аргумента ция» как ключевой для соответствующей области ис следований появился в 70 е годы. Произошло это во многом благодаря деятельности Г.А.Брутяна и сформи ровавшегося вокруг него коллектива исследователей аргументации, который впоследствии стали называть ереванской школой. Г.А.Брутян и его коллеги содей ствовали знакомству философов других республик

СССР, и прежде всего Российской Федерации, с идея ми, разрабатывавшимися в Западной Европе и США, и с направлениями в теории аргументации, которые там складывались. Публикации в центральных журналах, статьи в журналах и сборниках, выходивших в Арме нии на русском языке, а также изданные на русском языке монографии не только содержали информацию о развивавшихся на Западе концепциях и их критичес

положения с целью формирования у слушателя (читате ля) убеждения в истинности данного положения посред ством последовательного рассмотрения возможных контраргументов и их опровержений» (26). При этом ав тор статьи различал внутреннюю форму аргументации (совокупность утверждений, которые составляют дис курс) и внешнюю (проявляющуюся в виде явного или неявного диалога). Цели же аргументации, по Г.А.Бру тяну, могут быть различными – самоутверждение, дос тижение истины, убеждение оппонентов, побуждение слушателей к определенным действиям и др. В последу ющих работах Г.А.Брутян предложил более разверну тые и уточненные характеристики аргументации. Так, в монографии 1984 года («Аргументация») он пишет: «Аргументация – это способ рассуждения, в процессе которого выдвигается некоторое положение в качестве доказываемого тезиса; рассматриваются доводы в поль зу его истинности и возможные противоположные дово ды; дается оценка основаниям и тезису доказательства, равно как и основаниям и тезису опровержения; опро вергается антитезис, т.е. тезис оппонента; доказывается тезис; создается убеждение в истинности тезиса и лож ности антитезиса как у самого доказывающего, так и у оппонентов; обосновывается целесообразность приня тия тезиса с целью выработки активной жизненной по зиции и реализации определенных программ, действий, вытекающих из доказываемого положения» (23, с. 7).

На данной трактовке так или иначе основывались подходы ряда других авторов, в том числе С.Г.Оганеся на (92), В.И.Хорева (137), Ю.К.Мельвиля (81), Р.З.Джиджян (45). Если в публикациях 70 х годов Г.А.Брутян особенно подчеркивал, в противовес таким исследователям, как Х.Перельман, значение логичес кой составляющей аргументации, то в более поздних ра ботах (при сохранении приверженности тезису о важ ности логики и гносеологии) аргументация рассматри вается во все более широком социально коммуникатив ном плане. Подтверждение тому – монография 1992 го

да (25), где акцентируется языково коммуникативный, общечеловеческий, всеобщий и социальный характер аргументации. При этом аргументация, по Г.А.Брутя ну, непременно должна быть истинной, логически кор ректной, убедительной и действенной, – при отсутствии любого из этих условий она считается несостоявшейся.

Характерная черта брутяновского понимания аргумен тации – непременное рассмотрение в ходе аргументации возможных контраргументов и антитезиса – далеко не все ми отечественными исследователями рассматривалась в качестве обязательно признака аргументации. Как прави ло, в качестве исходных принимались и принимаются бо лее простые формы рассуждения, не предполагающие всестороннего анализа рассматриваемого предмета. Стрем ление начинать с элементарного в данном случае вполне оправдано. Тем не менее следует подчеркнуть, что в фило софском тексте рассмотрение, хотя бы беглое, возможных (или уже актуально выдвинутых) альтернатив основным положениям автора используется достаточно часто.

На историко философском материале основана типоло гия методов аргументации, представленная в небольшой по объему, но исключительно содержательной статье Ю.К.Мельвиля, опубликованной в "Философских науках" в 1985 году. Среди выделяемых этим учёным типов аргу ментации, используемой в философии ссылки на самооче видность, обращение к мифу, притче, эмоционально пси хологическая аргументация, а также логическая аргумен тация, рассматриваемая как особый тип. Ю.К.Мельвиль отмечал ограниченные возможности логического доказа тельства в истории философских учений, утверждая, что вопрос о логике всегда был чисто внутренним вопросом, имевшим значение только для приверженцев данного фи лософского учения или школы. Он писал: "…сколь бы изощрённой ни была аргументация, она никогда не могла гарантировать ни истинности тех позиций, которые была призвана защищать, ни их принятия философским сооб ществом. В то же время недостаточная аргументирован ность далеко не всегда означала неуспех той или иной фи

лософской системы… Факты свидетельствуют о том, что ни характер аргументации, ни наличие противоречий не ока зывали сколь нибудь серьёзного влияния на судьбу фило софского учения и не определяли его значение в истории философии" ( 81, с. 86 87). Вместе с тем, Ю.К.Мельвиль подчёркивал аргументативную природу философии как особого типа рационализированного мышления, возник шего в результате отхода от старого, чисто ассоциативного мышления, присущего мифологии и поэзии.

2.1.3. Построение ретроспективы

Разработка понятия аргументации во второй полови не ушедшего столетия задала в значительной степени смыслообразующие ориентиры в рассмотрении ряда ис торико философских и историко логических проблем. Имевшие место в истории мысли учения о споре, диало ге, поиске истины в процессе коммуникации, о доказа тельстве и опровержении, риторическом искусстве ста ли осознаватьcя, по существу, как учения об аргумен тации, и, таким образом, оказывалось, что современ ные исследования аргументации обладают солидной исторической традицией.

Х.Перельман обратил внимание на то обстоятель ство, что Аристотель, исследуя диалектическое доказа тельство, фактически говорит об аргументации. Анало гичным образом оцениваются Х.Перельманом сочине ния Аристотеля, обычно относимые к риторике. Сам Х.Перельман провозгласил создание современной тео рии аргументации как «новой риторики», озаглавив свой (в соавторстве с Л.Ольбрехтс Титекой) широко из вестный труд «Новая риторика. Трактат об аргумента ции» (впервые опубликован в 1958 г. на франц. яз.). «Новая риторика», считают эти авторы, продолжает традиции аристотелевской диалектики и риторики, прежде всего связанные с ролью собеседника в аристо телевском диалектическом диалоге и ролью аудитории в его учении о красноречии (см.: 178; 175).

Ж.Ваал, говоря о традициях в исследовании аргу ментации, называет Парменида, Зенона, софистов Г.А.Брутян, связывая с античностью начальный этап становления аргументации, оценивает многие фрагмен ты трудов античных авторов как посвященные «аргу ментативному дискурсу» (см.: 23; 25). Продолжение этой традиции он видит в произведениях армянских фи лософов Езника Кохбаци (IV–V вв.) и Давида Анахта (Непобедимого) (V–VI вв.). Отмечая вклад европейских философов средневековья в усовершенствование техни ки аргументативного дискурса, Г.А.Брутян дает доволь но подробное рассмотрение того, как проецировались проблемы аргументации в трудах мысли телей нового времени, главным образом Ф. Бэкона и Р. Декарта.

К трактуемой подобным образом традиции исследо вания аргументации мы можем с полным правом отнес ти труды М.В.Ломоносова (71), М.М.Сперанского (118), А.Шопенгауэра (142), С.И.Поварнина (106) и др.

Признавая традицию, теоретики аргументации в XX веке унаследовали многие, имеющие древнюю родо слов ную проблемы, заново сформулированные с использова нием современной терминологии. В числе важнейших из таких проблем – проблемы соотношения аргументации и доказательства, диалогического и монологического под хода к аргументации, норм аргументации и отклонений от них, идеала и реальной практики аргументации.

2.2.Дисциплинарность и междисциплинарность

висследованиях аргументации

Выделение аргументации как особого предмета исследования не только обусловило характер ретрос пективы, позволившей говорить о традиции в изучении данного феномена, но и поставило вопрос о формах, в которых эта традиция продолжается в данное время, а также о перспективах изучения аргументации. В этом контексте значительное место принадлежит проблеме дисциплинарности в исследовании аргументации.