Философский текст. Идеи, аргументация, образы. Учебное пособие

дится Сократа, ибо сознает, что ничем не может опрове ргнуть его представлений, но соблазняется почестями толпы, стоит лишь покинуть учителя.

А.Ф.Лосев считает, что в «Пире», как и во многих других диалогах Платона, важную роль играет образ охоты. Чтобы оценить по достоинству значение этого об раза, следует принимать во внимание не только слово «охота», но и связанные с охотой действия – охотиться, преследовать, выискивать, догонять, овладевать, бо роться, ловить, ускользать, скрываться. Распростране ние метафоры охоты на область смыслов и чувств делает возможным «охотиться за именами», «обойти и поохо титься» словами, «ловить слова», «бежать» от ответа, «преследовать» удовольствие, «преследовать» истину. «И гносеология и эстетика и вся философия Платона, – пишет А.Ф.Лосев, – мыслится им в виде охоты, в виде выжидания, преследования, поимки и использования живых существ, которые отличаются диким характе ром и которые только в порядке человеческого воспита ния становятся ручными, всегда доступными и макси мально понятными. …Прекрасное есть вечная идея, ко торая требует вечной любви от всего, что ей подчинено, и которая в результате этого предстает перед нами в ви де пластических фигур, в виде скульптурных изваяний, пронизанных светом и любовью. Но как достигнуть та кой идеи? Прежде всего надо за ней охотиться. Ведь для эмпирического человеческого наблюдения она рассыпа на и разбросана по бесчисленному количеству вещей, живых существ, всякого рода тел людей и событий, вся кого рода произведений науки и искусства. Нужно вы слеживать отсветы вечной красоты во всех этих предме тах, нужно преследовать их, гоняться за ними, нужно пользоваться соответствующим оружием и дрессиро ванными животными, нужно ловить ее, схватывать ее и уже потом любоваться ею. Охота – прежде всего» (74, с. 284, 290).

Насколько подобное описание охоты применимо к «Пиру»? Соответствует ли последовательность хвалеб

ных речей, произносимых друзьями Агафона и им са мим, темпу и азарту охоты? При всех оговорках, ис пользование метафоры охоты в целях «освещения» пу тей движения мысли участников пира достаточно про дуктивно. Примечательно, что цель охоты в этом диа логе не сформулирована изначально. Исходная зада ча – сочинение похвальных слов Эроту – первоначально видится как воспевание благ, которыми он наделяет людей, и лишь в последних речах ставится цель выяс нить, кто же такой Эрот. В итоге Эрот, «попадающий в силки охотников», оказывается не тем, кем представ лялся поначалу. Но главной «добычей» становится не он, а то, «ловля» чего и не замышлялась, – прекрасное по природе.

Диалоги Платона – важная веха в рефлексии над процессами аргументации и в формировании логики как науки о рассуждении. Оценка роли логических и эстетических начал в творчестве великого автора тыся челетия спустя зависит не в последнюю очередь от вку сов и особенностей восприятия исследователя, дающе го такую оценку. Образ Сократа как непревзойденного мастера аргументации – несомненное достояние интел лектуальной культуры. Вместе с тем не следует забы вать, что способы Платоновой аргументации, связан ные прежде всего с использованием вопросно ответных процедур, подвергались критической оценке не только современниками Платона, но и авторами гораздо более поздних эпох. Именно с особенностями аргументации связывал затруднения в восприятии текстов Платона Е.Орлов, автор очерка о Платоне, опубликованного в конце XIX века в серии «Жизнь замечательных людей» известного русского издателя Ф.Ф.Павленкова. Оценка Е.Орлова столь показательна в отношении читательс кого восприятия, что заслуживает обширного цитиро вания. «Наш ум, – пишет Е.Орлов, – нередко изнемога ет под черепашьим ходом аргумента [под «аргумен том»здесь понимается процесс аргументации. – А.А.], останавливающегося на таких положениях, которые и

без дальнейших объяснений представляются нам ясны ми, как день; мы приходим часто в нетерпение от этой массы соображений и вопросов, которые нам кажутся вовсе ненужными; мы иногда даже обвиняем автора в педантизме за его столь мелкое распластывание поня тий и предложений и, наконец, прямо негодуем, если на самом интересном для нас месте, когда читатель нап рягает всю силу своей мысли и внимания, его, под пред логом дальнейшего разъяснения, вдруг прерывают воз ражением или вопросом, который нам кажется триви альным и плоским» (94, с. 93). Тот же автор дает высо чайшую оценку художественным качествам платонов ских текстов и силе их воздействия на читателя: «Мы имеем здесь дело с одним из самых блестящих писате лей не только в греческой, но и во всемирной литерату ре: богатый, гибкий, мелодичный язык Эллады дости гает у Платона такой же высоты и художественной пластичности, как мрамор под рукой Фидия. Прелесть выражений, простота и непринужденность оборотов, яркие образы, пленительные мифы и, под всем этим, все оживляющий и согревающий поток глубокого поэ тического чувства заставляют нас забывать все окружа ющее при чтении многих страниц и даже целых диало гов… Прибавьте к этому, что действующие лица Плато на никогда не являются резонирующими отвлеченнос тями… но, напротив, представляют удивительную гале рею живых во весь рост фигур, проходящих мимо на ших взоров, со всеми их индивидуальными особенно стями, – определенными, драматически очерченными личностями данной эпохи и данной страны, которые живут, умирают, смеются, плачут, влюбляются, нена видят и прочее» (94, с. 93).

При всем богатстве и разнообразии используемых Платоном средств, обеспечивающих эффект восприя тия читателем его мыслей и рассуждений как вдохнов ляющих, исторический успех диалогов был бы невоз можен, если бы эти мысли не соответствовали культур ным запросам эпохи, не были подготовлены предшест

вующим развитием человеческого разума и социаль ным опытом. «Переконструирование» общины рабо владельческим государством, сопровождаемое «пере конструированием» мира сознанием с использованием средств понятийного мышления, аналогия между пла тоновскими идеями и богами древней мифологии, изумление, вызываемое в древних греках свойствами чисел, преклонение перед мыслью человека, познаю щего бытие, объективная потребность в новых началах культуры и жизни, противостоящих духовному и соци альному разложению греческих городов в первой поло вине IV в. до н.э. (см.: 75, с. 108–109; 74, с. 402–405), – без учета этих и подобных факторов невозможно объяс нить эффект воздействия платоновских текстов.

1.3.Аргументация, примеры и образы

уАристотеля

1.3.1.Доказательная аргументация

в«Аналитиках»

Образцы точности и доказательности в трактовке философских предметов дают «Аналитики» – главные логические произведения Аристотеля. Теория досто верного познания представлена здесь главным образом своей технической стороной – как описание средств та кого познания, его интеллектуальных орудий (недаром преемники Аристотеля объединили его «Аналитики» и другие логические труды общим названием «Орга нон»). Важно иметь в виду, что описание Аристотелем указанных интеллектуальных средств непременно включает в себя доказательство их надежности. По следнее выступает в «Первой Аналитике» как доказа тельство правильности силлогизмов.

Уже начало «Первой Аналитики», где развивается учение об обращении суждений, представляет собой текст, удивительный по своей интеллектуальной насы

щенности и логической стройности. В современных учебниках логики обращение характеризуется как «умозаключение, состоящее в преобразовании некото рого категорического суждения в суждение, субъектом которого является предикат исходного суждения, а предикатом – субъект исходного суждения» (27, с.254). Обращению могут быть подвергнуты общеотрицатель ные («Ни одно А не есть Б»), общеутвердительные («Все А есть Б») и частноутвердительные («Некоторые А есть Б») суждения (при этом «количество» общеутверди тельного суждения изменяется – заключением непос редственного силлогизма становится частноутверди тельное суждение). Частноотрицательное суждение («Некоторые А не есть Б») не может быть подвергнуто обращению, гарантирующему истинность результиру ющего суждения при истинности исходного. Следует иметь в виду, что Аристотель обозначал посылки сил логизма иначе, чем это принято сегодня. Он употребля ет такие, например, выражения, как «общеотрицатель ная посылка АБ» или «А не присуще ни одному Б». По смыслу эти выражения эквивалентны выражению «Ни одно А не есть Б» (более привычная формулировка пос леднего – «Ни одно S не есть P»). Аналогичным образом обстоит дело и с другими разновидностями суждений.

В главе первой книги первой «Первой Аналитики» Аристотель определяет силлогизм как «речь, в кото рой, если нечто предположено, то с необходимостью вы текает нечто отличное от положенного в силу того, что положенное есть» (12, 24b 15). Силлогизм, который «для выявления необходимости не нуждается ни в чем другом, кроме того, что принято», называется совер шенным.

Глава вторая начинается с исчерпывающего пере числения видов посылок. «Всякая посылка, – учит Аристотель, – есть посылка или о том, что присуще, или о том, что необходимо присуще, или о том, что воз можно присуще; и из них в соответствии с каждым спо собом сказывания одни утвердительные, другие отри

Пр Т12:

Если всякое удовольствие есть благо, то какое нибудь благо есть удовольствие

О2 1,1/Т11:

Если бы Б не было присуще ни одному А,то и А не было бы

присуще ни одному Б (посылка о присущем, если она общеотрица тельная, необходимо обратима в отношении своих терминов)

Т13: Из частных посылок утвердительная необходи мо обратима в частную же

}

Пр Т13: Если какое нибудь

удовольствие есть благо, то и какое нибудь благо

будет удовольствием О1 3,1/Т11:

Если бы Б не было присуще ни одному А, то и А не было бы при суще ни одному Б (посылка о присущем, если она общеотри цательная, необходимо обрати ма в отношении своих терминов)

Т14: Если А не присуще некоторым Б, то не необходи мо, чтобы Б не было присуще некоторым А

О1 4,1: Не всякому живому существу присуще быть человеком, однако всякому человеку присуще быть жи вым существом (символизация: живое существо – Б, че ловек – А).

Из схемы видно, что в тексте данной главы содержат ся четыре аргументационные конструкции: две двуху ровневые и две одноуровневые. При этом тезис первой конструкции (Т11) служит основанием для второй и третьей (О2 1,1/Т11 и О1 3,1/Т11 соответственно).

Все аргументационные конструкции реализуют де монстративные рассуждения, а значит, представляют собой доказательства. В четвертой из рассмотренных конструкций тезис доказывается приведением опровер гающего примера, поэтому пример (с соответствующей символизацией) служит здесь основанием, а не «просто примером», иллюстрирующим абстрактное положе ние, как это имеет место в Пр Т11, Пр Т12 и Пр Т13.

Расположение суждений в линейном тексте отлича ется от показанного на схеме. Так, вначале утверждает ся Т11 (с примером Пр Т11), затем Т12 (с примером Пр

Т12), Т13 (с Пр Т13), а после – Т14 с доказывающим приме ром, который повторяется в конце главы. И лишь после

этого приводятся доказательства каждого из тезисов. Здесь почти не остается аргументационного ресурса,

который не был бы использован в пределах самой гла вы. Все ресурсы отработаны, а тезис Т11, имеющий са мостоятельное значение, используется также для дока зательства тезисов Т12 и Т13. Исключением в этом смыс ле является перечисление видов посылок в начале гла вы. Однако наличие такого перечисления (вкупе со всем прочим, что говорится в главе) позволяет сделать очевидный вывод: возможности обращения всех разно видностей посылок о присущем рассмотрены, остается рассмотреть лишь вопрос об обращении посылок о необ ходимо присущем и о возможно присущем. Эта задача решается в третьей главе той же книги.

Силлогизм для Аристотеля – не изящная игрушка, которой не грех воспользоваться для того, чтобы ввести людей в заблуждение. Философ ценит научный силло гизм – тот, что служит для получения доказывающего знания, которое, как пишет Аристотель во «Второй Аналитике», «необходимо исходит из истинных, пер

его непосредственному сознанию предметах на общепо нятном языке, втягивая его в ход абстрактных рассуж дений незаметно, приобщая к философской мудрости постепенно, наконец, от определения сугубо теорети ческих проблем попросту отказываясь, довольствуясь просвещением взгляда, очищением от заблуждений и пробуждением от благодушной бездумной дремоты… Начиная с Аристотеля, можно говорить о собственном языке философии, о языке, утвердившем не только свой собственный круг обсуждаемых предметов, но и свое собственное право говорить о них не то, что все лю ди, и не так, как все люди» (Там же).

Отсутствие художественности в стиле изложения сопровождается у Аристотеля повышенным вниманием к логическим и причинным связям, к проявлениям об щего в единичном. Этот путь мысли таит в себе собствен ную поэзию, сокровенные переживания и высокие уст ремления духа. «Аристотель занят не столько синтезом категорий, сколько их анализом, не столько конструи рованием, сколько их описанием, и не столько их худо жественной подачей, сколько методом всякого рода очень тонких различений, дифференциаций и логичес ких противоположений», – замечал А.Ф.Лосев (73, с. 9). К сказанному следует добавить, что сдержанный ав тор вдохновляется высокими идеалами. «Сухая» силло гистика была бы невозможна без идеала совершенного рассуждения, без благоговейного отношения к истине, оправдывающего титанические усилия, направленные на выявление таких форм «выведения» одной мысли из другой, при которых не утрачивается ни толики досто верности. Произведения Аристотеля, в отличие от про изведений Платона, нельзя назвать драмой мысли. В них проявляется, скорее, спокойная сила мысли, мощь умозрения, позволяющего человеку сохранить твер дость духа и ясность разума в периоды сильнейших эмо ционально нравственных и социальных потрясений.

«Кому приходилось читать Аристотеля по грече ски, – пишет Т.В.Васильева, – тот знает, как мало он

употребляет слов, как экономит текст, не прибавляя ни к имени, ни к глаголу ни единой словесной подпорки, если формы падежа или спряжения дают возможность понять – а лучше сказать – расшифровать фразу. После Аристотеля никто уже не писал так сжато, но его муси ческое вдохновение побуждало его испытать и исполь зовать все возможности языка – и лексические, и грам матические» (30, с.155).

Аристократ Платон писал диалоги «для всех» и в этом смысле был демократичен. Сын врача Аристотель учитывал подготовленность аудитории. Сообщаемые им логические знания предназначены для гораздо более уз кого круга читателей, чем знания этические. Известно, что по утрам Аристотель беседовал с учениками о труд ных философских предметах, а в послеобеденное время читал риторику и диалектику для более широкой и ме нее подготовленной аудитории. Тексты Аристотеля всегда адресованы «слушателю» («изучающему»), воз можности и предпочтения которого иногда обсуждают ся в трактатах. Например, во «Второй Аналитике» опи сываются ситуации, когда «изучающий» принимает до казуемое положение без доказательства, поскольку оно ему кажется правильным (в этом случае данное положе ние есть предположение, причем именно для данного изучающего, а не вообще) и когда изучающий принима ет то же самое, не имея о нем никакого мнения или имея противоположное (тогда данное положение называется постулатом). И постулат, и предположение Аристотель отличает от того, что «необходимо истинно через само себя и необходимо должно казаться таким» (9, 76d25).

Во второй книге «Метафизики» подчеркивается, что слушатель расположен, прежде всего, к привычному стилю изложения. То, что подается в необычной манере («то, что говорят против обыкновения»), кажется неу местным («неподходящим»), непонятным и чуждым. Аристотель следующим образом характеризует разли чия во вкусах учеников, которые следует учитывать, выбирая способ изложения знаний: «Одни не восприни

мают преподанного, если излагают математически, другие – если не приводят примеров, третьи требуют, чтобы приводилось свидетельство поэта. И одни хотят, чтобы все излагалось точно, а других точность тяготит или потому, что они не в состоянии связать [одно с дру гим], или потому, что считают точность мелочностью» (10, 995а 5–10).

Примечательно, что философ, оставивший миру «Ана литики», содержание которых определила идея точного мышления, относился тем не менее с пониманием к про тивникам точности. «В самом деле, есть у точности что то такое, из за чего она как в делах, так и в рассуждениях не которым кажется низменной», – признавал он (10, 995а10). Аристотель считал, что требовать математичес кой точности от любого рассуждения, независимо от того, к какому предмету это рассуждение относится, было бы неправильно. Например, такая точность невозможна в рассуждениях о природе, поскольку природа материаль на. Согласно Аристотелю, математической точности нуж но требовать лишь от тех рассуждений, которые относят ся к нематериальным предметам (10, 995а15). Однако в понятиях прекрасного и правосудного, которыми должна заниматься наука о государстве, «заключено столько раз ного и расплывчатого», что реальной задачей может быть лишь приблизительное указание на истину, представлен ное в общих чертах. Исходя из того, что имеет место в большинстве случаев, нужно и выводы распространять лишь на большинство случаев, а не на все. Человеку обра зованному, считает Аристотель, свойственно добиваться той степени точности, какую допускает природа предме та. «Рассуждение будет удовлетворительным, – утверж дает он, – если удастся добиться ясности, сообразной предмету, подлежащему рассмотрению. Ведь не во всех рассуждениях, так же как не во всех изделиях ремесла следует добиваться точности в одинаковой степени… Оди наково [нелепым] кажется как довольствоваться правдо подобными рассуждениями математика, так и требовать от ритора строгих доказательств» (11, 1094b 10–15, 25).

О1(1,2,3),1/Т21: Причиной называется [1] то содержи мое вещи, из чего она возникает; (например Пр1

О1(1,2,3),1: медь – причина чаши), а также их роды суть причины; [2] форма, или первообраз, а это есть опреде

ление сути бытия вещи, а также роды формы или пер

вообраза (например, Пр2 О1(1,2,3),1: для октавы – отно шение двух к одному и число вообще); [3] то, откуда

берет первое свое начало изменение или переход в сос

тояние покоя (например, Пр3 О1(1,2,3),1: отец – причи на ребенка); [4] цель, т.е. то, ради чего (например,

Пр4 О1(1,2,3),1: цель гулянья – здоровье).

О21: Когда нас спрашивают, почему человек гуляет, мы говорим: «Чтобы быть здоровым» – и, сказав так, считаем, что указали причину

Линейное расположение в тексте указанных тези сов, примеров и оснований таково. Сначала утвержда

ется О1(1,2,3),1/Т21 со всеми его примерами, за ним – О21. Затем последовательно идут тезисы Т11, Т12 и Т13, после

каждого из которых приводится соответствующий пример. Примечательно, что за примером Пр Т13 сле дует целая серия примеров, вновь относящихся к

О1(1,2,3),1/Т21. Здесь утверждается: «Звуки речи у слогов, материал изделий, огонь, земля и все такого рода эле

менты тел, части целого, предпосылки для вывода – все они причины этих вещей в значении того, из чего эти вещи состоят; причем одни из них суть причины как субстрат (например, части), другие – как суть бытия ве щи (таковы целое, связь и форма). С другой стороны, се мя, врачеватель, советчик и вообще то, что действует, – все эти причины в смысле того, откуда начало измене ния и покоя. А остальные суть причины в смысле цели и блага для другого, ибо «то, ради чего» должно быть наилучшим и целью для другого, причем нет никакой разницы, идет ли речь о подлинном благе или о кажу щемся благе» (10, 1043b 20).

Почему Аристотель, экономно расходующий «иллю стративный материал» в своих логических текстах, приводит в текстах метафизических такое количество примеров, которое на первый взгляд может показаться избыточным?

Прежде всего, можно предположить, что ученики Аристотеля плохо усваивали его идеи, если последние не были проиллюстрированы обильным количеством примеров. Однако, согласно дошедшим до нас сведени ям, он преподавал метафизику достаточно подготовлен ным людям. Если принять во внимание, что примеры в определенном смысле компенсируют сухость языка фи лософа и широкое использование абстракций, создавая «образную» составляющую его текстов, правомерно было бы ожидать чрезвычайной насыщенности приме рами в первую очередь от «Аналитик». Трудно не при знать права «отдохнуть на примерах» за читателем или слушателем, воспринимающим типичное для «Первой Аналитики» рассуждение: «Если же одна из посылок – о присущем, а другая – о возможно присущем, то за ключение будет о возможно присущем, а не о прису щем… В самом деле, пусть сперва посылки будут утвер дительными и пусть А присуще всем В, а Б – возможно присуще всем В. Если БВ подвергнуть обращению, то получится первая фигура и заключение будет о том, что А возможно присуще некоторым Б, ибо если одна из по сылок в первой фигуре – о возможно присущем, то и заключение будет о возможно присущем» (12, 39b 10–15). Тем не менее, как было отмечено выше, упот ребление примеров в «Аналитиках» весьма ограничено по сравнению с использованием аналогичного приема в метафизических текстах.

Особая роль примера в «Метафизике» заключается, по видимому, в том, что пример здесь – не только иллю страция и своеобразная компенсация абстракций. Ме тафизические (и, как будет показано ниже, этические) идеи Аристотеля служат, прежде всего, структурирова нию опыта, создавая одновременно нормы и инструмен

тарий познавательной деятельности. Так, идея четырех причин ориентирует на упорядочение соответствую щих разновидностей обусловливающих факторов, дает возможность увидеть общее в разнообразии (семя, вра чеватель, советчик – действующие причины), открыва ет читателю (слушателю) начало пути, которым он да лее может продвигаться самостоятельно, изучая причи ны все новых явлений. Серия примеров во фрагментах 1043b 20–25 может быть завершена многоточием. Аристотель учитель не столько ведет ученика за собой, сколько снаряжает для самостоятельных странствий.

«Аристотель не только составил отчет о проделанной греческими философами логической работе, – утверж дает Т.В.Васильева, – но и провел полную оценку и пе реоценку унаследованного им философского словаря. Что есть природа? Что есть причина? – отвечая на по добные вопросы, Аристотель учитывает бытовавшее и бытующее среди философов понимание и употребление этих слов и наделяет их, кроме того, своим значением» (30, с. 51–52).

А.Ф.Лосев (ссылаясь на В.Йегера) высказывал мысль, что форма произведений Аристотеля вообще не существенна. «Что касается филологов, – пишет А.Ф.Лосев, – то они наивно сравнивали стиль аристоте левских учебников со стилем платоновских диалогов, последними восхищались, а первые старались объяс нить, выправить, дополнить конъектурами. И только теперь начинают понимать, что если для Платона фор ма его произведений является ключом к пониманию его философской мысли, то у Аристотеля мы вообще как бы не встречаем никакой формы: в них одно содержа ние» (73, с. 14–15). Есть основания считать, что «эф фект отсутствия формы» – одно из слагаемых истори ческого успеха текстов Аристотеля, служивших созда нию наук века спустя после смерти автора. Аристотель в своих трактатах, определенно, не художник, и на это так или иначе указывают почти все, кто пишут об этом мыслителе. Вместе с тем упускается из виду еще одно

важное обстоятельство – а именно то, что Аристотель как автор – хороший психолог и педагог (кстати, совре менные психологи считают его основателем функцио нального подхода к психике (см.: 90, с. 47)). Трактаты Аристотеля не отражают истории его философских ис каний, но содержат изложение результатов в форме, пригодной для усвоения читателем. Основные идеи Аристотеля не доказываются, а «обнаруживаются», но это «обнаружение» не обставлено внешними эффекта ми. Ссылки на то, что «так говорят», служат, помимо прочего, установлению связи с традицией, приглушаю щей до известной степени эффект новизны. В тексте Аристотеля нет «авторского Я» – ни явного, ни скрыва ющегося в образе другого героя. Читатель находит здесь предмет, инструменты и перспективу. Оказывает ся, что и то, и другое, и третье читателю как раз и нуж но. Теперь он может ставить и решать задачи, о кото рых раньше не смел и помыслить. Преклонение потом ков перед «великим учителем сведущих», чья власть была признана «в Багдаде и в Кордове, в Египте и в Британии», с этой точки зрения может рассматривать ся как вознаграждение авторской скромности Аристо теля, а сама эта скромность – как прием, в известном смысле аналогичный Сократовой иронии.

1.3.4. Образы в «Никомаховой этике»

Иллюстрация абстрактных суждений примерами в логических и метафизических сочинениях Аристотеля способствует увеличению психологического потенциа ла текста. Животные и статуи, медь и огонь, врачевате ли и советчики, корабли и кормчие занимают здесь, не сомненно, подчиненное положение по отношению к силлогизму, причине, началу. Тем не менее «пробужде ние» в сознании читателя соответствующих образов, достигаемое всего лишь называнием предметов, позво ляет задействовать в восприятии текста эмоционально