Философский текст. Идеи, аргументация, образы. Учебное пособие

гих. Он ожидает исправлений, указаний на недоработ ки, поощрения улучшения своего труда и, наконец, публичного одобрения доводов автора относительно су ществования Бога и отличия души от тела. Декарт на деется, что профессора Сорбонны публично засвиде тельствуют, что доводы философа в этом сочинении об ладают той степенью ясности, которая позволяет при знать за ними статус точнейших доказательств. Вот какими видятся последствия такого признания фило софу, бежавшему от гнета авторитетов: «Повторяю, я не сомневаюсь: если это сбудется [достоверность дово дов автора будет публично засвидетельствована Сорбон ной. – А.А.], все заблуждения, когда либо существовав шие в этих вопросах, вскоре изгладятся из умов людей. Сама истина заставит остальных даровитых и ученых мужей подтвердить ваше суждение; к ней присоединит ся ваш авторитет, дабы атеисты – как правило, люди скорее поверхностные, нежели ученые и даровитые, – отреклись от духа противоречия и сами, быть может, стали защищать доводы, принятые, как они увидят, всеми одаренными и проницательными людьми в каче стве доказательств: ведь в противном случае и все про чие легко поверят стольким свидетельствам и на свете не останется никого, кто осмелился бы усомниться в су ществовании Бога или в реальном отличии души от те ла» (43, т. 2, с. 8).

Характерное для Декарта ощущение нетождествен ности аргументатора и аудитории, возможной недоста точности для аудитории самых строгих и интуитивно ясных доводов практически исчезает у Спинозы. Стре мясь реализовать математический идеал философской достоверности более последовательно, чем провозгла сивший его Декарт, Спиноза предпринимает «доказа тельство геометрическим способом» основ философии этого мыслителя. Оценивая манеру изложения Декар та, Спиноза замечает следующее: «Правда, хотя сочи нения этого благородного и несравненного человека следуют способу доказательств и порядку, принятому в

математике, однако они не разработаны по методу, при нятому в «Элементах» Евклида и других геометров, в котором предпосылаются определения, постулаты и ак сиомы, а затем следуют теоремы с их доказательства ми» (119, т.1, с. 177). Преимущества «геометрическо го» метода изложения Спиноза видит в том, что именно этот метод делает наглядной связь положений, доказан ных позже, с ранее доказанными и в случае, если пер вые оспариваются, дает возможность принудить оппо нента к согласию на основании того, что эти положения выводятся из предшествующих. «Геометрический ме тод» призван способствовать усвоению и сохранению знания, в данном случае Декартова наследия. Один из побудительных факторов для Спинозы в его предприя тии – ситуация, когда «…многие, побуждаемые слепым рвением или авторитетом других, держались имени Де карта и заучили его мнения и учения, но, когда возни кает о них речь, растекаются в словах и тщетной бол товне, не будучи в состоянии ничего доказать» (119, т. 1, с. 177). В трактате Спинозы содержание философии Декарта предстает в виде теорем, доказываемых с ис пользованием небольшого числа определений и аксиом. Построение философского текста происходит здесь па раллельно с составлением аргументационной карты этого текста. Изложение содержит не только леммы и королларии, но и схолии – пояснения к тексту, порой весьма обширные. Показательно, что Спиноза не удаля ет личную историю Декарта вовсе из «Основ филосо фии». Предельно сократив ее, он все же излагает ее во Введении. Место Декартова «я» занимает «он», пред шественник предстает перед читателем увиденным гла зами последователя.

В.В.Бибихин считает, что попытка Спинозы придать Декартову учению более строгие формы была на самом деле отступлением от философской строгости, идеалы которой не утратили значения и сегодня. «Снова и сно ва приходящее на ум сравнение философии с математи кой не просто сравнение, – пишет В.В.Бибихин. – Фи

лософия претендует на строгость, равную или большую математической, и не в переносном смысле. «Не гео метр да не войдет никто», – было требованием платоно вской Академии… Декартовское cogito ergo sum пред лагалось не как основание для философии, а как до стигнутое в философии основание для всего человечес кого познания, фундамент всех наук, мера и правило для всех прочих истин. Поэтому когда Спиноза предп ринимает demonstratio principiorum philosophiae Renati Des Cartes, «демонстрацию начал философии Ре не Декарта» якобы безусловно доказательным «геомет рическим способом», more geometrico, то это не шаг вперед, а шаг назад в сравнении с Декартом, сведение высшей строгости философии до строгости того, что в понятиях самого же Спинозы было только «частью фи лософии». Mos geometricus отнимает от строгости фи лософии, потому что положения геометрии скованы ли нейной и однонаправленной связью, причем исходные положения не упрочиваются, не доказываются и не подтверждаются выводимыми из них теоремами, тогда как формулы философии сцеплены каждая с каждой и взаимно восполняют друг друга» (18, с. 101–102).

Скептически относясь к возможности сравнения построений Декарта и Спинозы по степени строгости и достоверности, напомним, что сам Декарт предполагал, что древние геометры владели неким общим методом, который ревниво утаили от потомков (см.: 43, с. 87). Дав некоторую волю воображению, можно предста вить, что в этом неизвестном методе и кроется ключ к неким общим формам доказательных рассуждений, пригодный для разных областей знания.

Спиноза стремится реализовать эвристический и «доказательный» потенциал Декартова учения, однако эта реализация достигается ценой потери того личност ного начала, которое придает особое обаяние Декартову тексту.

Оценивая то новое, что внес Спиноза в построение философского текста, нельзя не отметить максималь

ное упорядочение аргументации, которой сам автор придает статус доказательности, не соглашаясь на веро ятные предположения и правдоподобные выводы. «Этика» Спинозы помещает в строгие рамки доказа тельства не только божественную субстанцию, протя женность и мышление как ее атрибуты, но также лю бовь и желание, ненависть и презрение, веселость, на дежду и страх. Парааргументация сведена здесь к ми нимуму, аргументационный ресурс используется в мак симально возможной степени.

Своеобразная эстетика произведений Спинозы тре бует своего ценителя – читателя, не только находящего удовольствие в «распутывании» хитросплетения ни тей, ведущих от одного положения к другому, но и с со чувствием воспринимающего стремление автора «усми рить», сделать управляемой стихию человеческой ду ши и общественной жизни, укладывая их в строгие рамки якобы бесспорных доказательных конструкций. Конечная цель грандиозного предприятия философа – «искомая пристань знаний», к которой «жадно стре мится» душа, способная не иначе как на надежном суд не преодолеть «бурное море мнений», с его «бурями споров» и «волнами недостоверности».

2.4.6. Дефектность аргументации: логико<гносеологический аспект

Значительное внимание в исследованиях аргумента ции традиционно уделяется вопросам правильности ло гической связи компонентов аргументационной конструкции. Отметим, что при всем многообразии воз можных истолкований понятия логической правиль ности исходным является представление о логически правильном рассуждении как о таком, которое обеспе чивает переход от истинных посылок к истинному зак лючению. Естественно в этом плане рассматривать ло гически неправильную аргументацию (содержащую де фектную демонстрацию) как препятствующую реали

зации гносеологической установки аргументатора на поиск и распространение истины.

В руководствах по логике, ведению дискуссий, оцен ке аргументации, «критическому мышлению» вопрос о правильности аргументации связывается с более или менее подробным описанием различных дефектов де монстрации. Так, В.Греннэн выделяет 33 разновиднос ти дефектов демонстрации, И.А.Герасимова – 22, Ф.Ас мус – 10, Дж.Чафи – 4. Предлагаемые типологии де фектов демонстрации также весьма разнообразны; час то даже трудно выделить основания, по которым они проводятся тем или иным автором. В.Ф.Асмус, напри мер, выделял ошибку «не следует», ошибку неправиль ного умозаключения в доказательстве (в качестве ее разновидности – ошибку чересчур поспешного вывода и ошибку «учетверения терминов»), а также ошибку ложного следования. Дж.Чафи различает ложные ана логии, ложные причины, ложные обобщения и ложные апелляции как основные типы порочности демонстра ции. В.Греннэн различает ошибки релевантности, кау зальные ошибки, ошибки концептуальной путаницы, семантические, психологические ошибки, ошибки ти па «нет прогресса», ошибки очевидности, статистичес кие ошибки и ошибки в логической структуре. Каждый вид ошибок, выделяемый В.Греннэном, имеет еще ряд подвидов. И.А.Герасимова, в числе прочих ошибок, вы деляет такие, как «от сказанного в относительном смысле к сказанному безотносительно», «некорректное выведение будущего из настоящего».

При всем разнообразии дефектов демонстрации можно выделить два основных их типа. Первый – пре увеличение степени правдоподобности рассуждения. Второй – приведение иррелевантных (т. е. не относя щихся к делу) доводов.

Преувеличение степени правдоподобности рассуж дения, преднамеренное или неумышленное, встречает ся в самых разных вариантах. Это могут быть случаи, когда недемонстративная форма рассуждения выдает

ся за демонстративную или низкая степень вероятнос ти заключения при истинности посылок выдается за более высокую. Весьма распространенная разновид ность рассматриваемого дефекта – так называемое «ложное обобщение» (С.И.Поварнин), «ошибка черес чур поспешного вывода» (В.Ф.Асмус), «поспешное обобщение» (Дж.Чафи). Все эти выражения обознача ют одно и то же явление, которое может быть названо неправомерным обобщением. Механизм неправомерно го обобщения состоит в том, что на основании утверж дений о наличии определенных характеристик у неко торых представителей или групп представителей како го то класса делается вывод о наличии данных характе ристик у всех представителей данного класса. С.И.По варнин писал о порочности демонстрации такого рода: «Человек приводит несколько примеров того, что та кие то лица или такие предметы обладают этим приз наком. Вроде того, как гоголевский герой видел, что все православные, каких он встречал, едят галушки, и отсюда сделал вывод, что все православные вообще едят галушки, а кто не ест их, тот не православный...

Так рассуждаем и мы очень часто, – конечно, в менее наивных формах. Все склонны смазывать под одну краску. Рабочий – ну, значит, тупой и невежественный нахал или, наоборот, «борец за идеалы человечества»,

– смотря по нашему мировоззрению и опыту. Видели несколько дурных людей в числе членов какой нибудь партии – ну, значит, «все они таковы». Если же к пар тии влечет сердце – то мы склонны видеть во всех ее членах «умных и честных людей» (106, с. 101). В каче стве примера неправомерного обобщения Дж.Чафи приводит такое рассуждение молодой девушки: «Мой друг никогда не проявлял реальной заботы о моих чувствах. Отсюда я заключаю, что мужчины бесчув ственны, эгоистичны и поверхностны в эмоциональном плане» (156, p. 440). В рассмотренных случаях непол ная индукция выдается за демонстративное (доказыва ющее) рассуждение.

К типу дефектов, состоящих в преувеличении степе ни правдоподобия рассуждения, относятся и такие тра диционно выделяемые дефекты демонстрации, как «ошибки каузальности». Наиболее известная из них «Post hoc ergo propter hoc» – «после этого, значит, по причине этого». Воспользуемся примером В.Греннэна для иллюстрации этой ошибки. Незнакомый с наукой фермер аргументирует так: «Мороз обычно следует за полной луной. Следовательно, полная луна – это причи на мороза» (162, p. 343).

Так называемые семантические ошибки, связанные с двусмысленностью терминов, когда эти термины име ют хоть и разные, но в чем то сходные между собой зна чения, также имеют в основе преувеличение степени правдоподобности рассуждения. Вряд ли кто либо всерьез будет выдвигать доводы на основе отождествле ния таких разных значений слова «ключ», как «ключ, который бьет из под земли» и «ключ, которым откры вают дверь». Иное дело – такие понятия, как справед ливость, равенство, демократия, свобода. Различные значения каждого из этих слов имеют между собой сходство, оказывающееся в некоторых отношениях су щественным, и не всегда оправданно игнорировать это сходство, ссылаясь на омонимию.

Второй тип дефектов демонстрации – приведение ир релевантных доводов, т.е. включение в аргументацион ную конструкцию посылок, не имеющих логической связи с тезисом. Гносеологический смысл этого дефекта может быть связан с нарушением требования рацио нальности аргументации, которую Дж.Вудс харак теризует как умение действовать в условиях когнитив ной ограниченности. Когнитивную ограниченность Дж.Вудс видит в следующем: «Человек забывчив, бес печен и невнимателен. Мы устаем и раздражаемся, те ряем собранность и бываем иногда бестолковы, мы не верно определяем свои интересы и неправильно подсчи тываем преимущества и недостатки. Иногда мы делаем неверные выводы... путаемся в воспоминаниях и обма

нываем себя. В большую часть того, что истинно, мы никогда не поверим – слишком много того, что истин но, и слишком мало времени, чтобы в это поверить» (190, p. 397).

Как правило, люди не используют в аргументации явно иррелевантных посылок, когда отсутствие связи посылки и тезиса очевидно как для самого аргумента тора, так и для реципиента. Используются, неосознан но или преднамеренно, лишь такие иррелевантные до воды, которые способны создать иллюзию обоснован ности тезиса, побудить реципиента принять его. Широ кие возможности для создания такого рода иллюзий открываются в тех ситуациях, когда вопрос о гносеоло гической, моральной или иной оценке некоторого суж дения связывают с вопросом о качествах человека, ко торому принадлежит данное суждение. Иррелевантные доводы такого рода обычно называют ad hominem или ad personam. Прибегают к ним чаще всего в тех случа ях, когда в предмет аргументации включаются взгля ды, утверждения, рекомендации, поступки некоторых лиц, в число которых может входить и сам реципиент. А.Шопенгауэр рекомендовал использовать такие дово ды как средство достижения победы в споре. Нужно по казать, советовал он, что утверждение противника, ви димость опровержения которого вы хотите создать, противоречит тому, с чем он согласился раньше, тези сам его секты или школы, и тому, что он сам делает или не делает: «Например, если противник защищает само убийство, обязательно нужно спросить его, почему он сам до сих пор не повесился, или если утверждает, что Берлин нехороший город и что в нем невозможно жить, спроси его, почему он не уезжает оттуда с первым поез дом» (142, с. 35). Множество примеров иррелевантных доводов приводит в своей книге С.И.Поварнин. Это «чтение в сердцах»: «Вы отстаиваете это положение по таким то мотивам, потому его не следует принимать»; «довод к городовому»: «Это утверждение ложно, пото му что принятие его опасно для государства и общест

ва»; дискредитация утверждающего: «Н. – плохой че ловек, потому его утверждения ложны». В.Греннэн, специально рассматривая в своей книге ошибки ирре левантности, также видит их главным образом в смеше нии оценок утверждения с оценками утверждающего. Например: «Профессор Квагмайр говорит, что студен ты недостаточно много работают, но Квагмайр сам ле нив, и потому нет оснований полагать, что он прав в от ношении студентов» (162, p. 336–337).

Приведенные примеры красноречиво показывают порочность демонстрации, основанной на смешении оценок утверждений и утверждающего, на смешении гносеологических и прагматических оценок утвержде ний.

Современные коммуникативные технологии пользу ются подобными доводами очень широко. Здесь они не только не запрещаются, но считаются вполне законны ми и даже необходимыми; соответствующая литерату ра изобилует рекомендациями по их эффективному применению. Противоречие между классическим идеа лом и реальностью налицо. Однако можно ли, объясняя это противоречие, ограничиться лишь ссылками на экс пансию «рыночной» идеологии? Ситуация более слож на, чем может показаться на первый взгляд.

Представим, что, признавая дефектность демонстра ции ad hominem и ad personam, мы наложили строгий запрет на любые доводы подобного характера. Соблю дая этот запрет, мы, говоря об утверждениях какого либо человека, не имеем права говорить о качествах этого человека; обсуждая чьи либо слова, не должны обсуждать мотивы, побудившие его сказать эти слова, не имеем права разубедить кого либо в заблуждениях, вскрывая мотивы этих заблуждений.

Пытаясь следовать такому правилу, вскоре обнару живаем, что дело это отнюдь не простое. Кроме того, возникает вопрос, а стоят ли тех усилий, которые сле дует затратить на проведение этого принципа во всех сферах аргументации, те результаты, которые в итоге

будут получены? Ведь придется отказаться от множест ва типов рассуждений, которые буквально пронизыва ют всю повседневную, да и не только повседневную, ар гументацию. Получая некоторую информацию, мы час то интересуемся, каков источник этой информации. Уз нав, что Н. сказал то то и то то, мы можем поинтересо ваться, кто Н. по профессии, где он живет, какова его личная заинтересованность в пропаганде данного ут верждения, имеет ли он обязательства по его пропаган де. Возможно, мы захотим узнать, каков возраст гово рящего, его национальность, репутация. Знание всех этих факторов может оказать влияние на нашу оценку его утверждений.

Правомерно ли утверждать, что всегда и везде тако го рода влияние бывает лишь отрицательным и затем няющим суть дела? Ликвидировав такое влияние пол ностью, не ликвидируем ли мы тем самым один из есте ственных механизмов предосторожности, имеющий глубокие корни в истории человеческого общества? «Если кто то говорит вам: «Не верьте этому человеку, у него репутация человека нечестного» или: «Это чест нейший человек, вы можете ему доверять», то всегда ли следует признавать такие доводы несостоятельными в гносеологическом плане лишь на том основании, что здесь имеется ad hominem?»

Нам могут возразить, что в данных случаях речь идет не об истинности или ложности какого либо суж дения, а о целесообразности или нецелесообразности со вершения действия, о выработке той или иной линии поведения. Такое возражение правомерно, однако мож но привести и другие примеры. «Н. сказал, что А. Изве стно, между тем, что Н. часто обманывает. Значит, весьма вероятно, что А ложно». В данном случае истин ностная оценка утверждения А обосновывается ссылка ми на личные качества человека Н., которому принад лежит это утверждение. Согласно традиционным кано нам данная демонстрация порочна. Однако, посмотрев на нее непредубежденным взглядом, мы можем прийти

к выводу, что она правомерна. В самом деле, если Н. часто лжет, то вполне вероятно, что он лжет и в данном случае (разумеется, если данный вопрос относится к то му кругу вопросов, по которым Н. часто лжет). По скольку вероятно, что Н. лжет в данном случае, вероят но также, что А ложно. Кстати, аргументация, исполь зуемая в широко известном парадоксе «Лжец», также представляет собой нарушение запрета на ad personam, ибо от оценки качеств Критянина здесь переходят к оценке его высказывания самого по себе.

Даже такие сурово порицаемые доводы, как «чтение в сердцах», могут быть вполне естественны и уместны в ситуациях, возникающих в общении между близкими людьми. Нельзя считать заведомо предосудительным обращение одного человека к другому, если отношения между ними достаточно доверительные, с такими, на пример, словами: «Ты видишь в Н. так много недостат ков, потому что обижен на него. Постарайся встать вы ше своей обиды, это поможет тебе избавиться от преуве личений».

Следует иметь в виду, что в теории аргументации су ществует и специфическая трактовка ad hominem, от личная от традиционной. По мнению Г.Джонстона, ар гументация ad hominem неизбежна в философии. Ad hominem при этом трактуется в духе епископа Р.Вейт ли, который в XIX веке дал следующее определение до вода ad hominem: «...в argumentum ad hominem заклю чение, которое устанавливается, есть не абсолютное и общее заключение по данному вопросу, но относитель ное и частичное. Это заключение не о том, что «таков факт», но что «этот человек обязан принять то то и то то, поскольку оно находится в соответствии с его прин ципами рассуждения или соответствует его собственно му поведению, ситуации и т.д.» (166, p. 53). Argumentum ad hominem оценивается Р.Вейтли и Г.Джонстоном как способ демонстрации «не очевидно неправильный», т.е. не всегда неправильный. Более то го, Г.Джонстон считает, что философская аргумента

ция не может быть правильной, если она не адресована ad hominem. Аргументация ad hominem противопостав ляется им аргументации ad rem. Argumentum ad rem претендует на установление абсолютного и общего зак лючения вида «таков факт». Его убедительность не за висит от аудитории, от взглядов и принципов того чело века, кому он адресован.

Позиция Г.Джонстона нуждается, на наш взгляд, в некоторых комментариях. Необходимо внести уточне ния по вопросу о том, что мы понимаем под ad hominem. Если ad hominem – это адресованность аргументации человеку, предполагающая учет особенностей челове ческого восприятия вообще и взглядов конкретного че ловека в частности, то нужно признать, что такое требо вание является общим для всех типов аргументации, а отнюдь не специфическим для философии. Подобные факторы учитываются в любых текстах, где вводятся, разъясняются понятия, которые не считаются общеиз вестными для аудитории, даются ссылки на результа ты, изложенные в других работах, и так далее. Апелля ция к последовательности во взглядах, составляющая, по Р.Вейтли, характерную черту argumentum ad hominem, также является достаточно широко распрост раненной. Требование последовательности, выражае мое в форме «Вы должны принять это, потому что при няли то», лежит в основе многих аргументационных конструкций, обычно не относимых к ad hominem и широко используемых в науке.

Если ad hominem понимается как апелляция к каче ствам утверждающего в процессе оценки его утвержде ний, то философия также вряд ли находится здесь в осо бом положении по сравнению с другими родами иссле довательской деятельности. Вместе с тем утверждение о большей ориентированности философии на человека по сравнению, скажем, с естественнонаучными дисцип линами имеет свои основания. Они состоят в том, что в философии сравнительно мало аргументационных конструкций унифицированного вида, принимаемых

практически всеми членами сообщества. Принятие или отвержение того или иного философского тезиса в зна чительной степени зависит и от индивидуальности ре ципиента, и от воздействия текста на эмоциональную сферу личности.

Нужно иметь в виду, что ad hominem, традиционно понимаемый как апелляция к качествам утверждаю щего для оценки утверждения, приобрел у Г.Джонс тона другой смысл, во многом совпадающий с ад ресованностью аргументации человеку. Под влиянием Г.Джонстона такое понимание ad hominem получило известное распространение в теории аргументации. В этих условиях для обозначения апелляции к качествам утверждающего стали использовать термин ad perso nam (см., напр.: 64).

Итак, использование «довода к личности» (незави симо от того, называется ли он ad hominem или ad per sonam) связано с серьезными вопросами. Против этого довода – норма, в соответствии с которой посылки и те зис не должны относиться к разным уровням действи тельности, ибо для каждого уровня должны существо вать свои концептуальные рамки и способы изучения, за которые не следует выходить. Однако такая позиция не всегда оправданна.

Традиционное представление об ad personam как ир релевантном доводе нуждается в уточнении. Решаю щую помощь здесь может оказать выявление имплицит ного дополнения к аргументационной конструкции. Ир релевантными имеет смысл считать те аргументацион ные конструкции, которые имеют явно ложное импли цитное дополнение. Если имплицитное дополнение ис тинно или правдоподобно, то аргументационную конструкцию не следует считать иррелевантной. Пос леднее не означает, что такая аргументационная конструкция является правильной. Для нее может быть характерно преувеличение степени правдоподобия рас суждения, однако это уже дефект другого рода. Так, в цитируемом выше примере В.Греннэна с ленивым про

фессором Квагмайром, утверждению которого о том, что студенты мало работают, нельзя доверять, имплицит ным дополнением является суждение: «Всякий лени вый человек всегда лжет» (или: «Ленивый человек не может правильно судить о других»). Данное имплицит ное дополнение явно неверно, и довод, следовательно, иррелевантен. Однако далеко не во всех ситуациях мож но однозначно определить имплицитное дополнение и однозначно решить вопрос о его истинности.

2.4.7. Эпистемический статус аргументационных текстов

Говоря о месте аргументации в познании, нельзя обойти вниманием вопрос о том, какую роль играет ар гументация в представлении, изложении, фиксации уже добытого знания, каким образом связана аргумен тация со способами существования знания.

Поскольку средством выражения, фиксации, распро странения знания является текст, естественным обра зом возникает вопрос, можно ли рассматривать выража ющие знание тексты как аргументационные. В самом общем виде ответ на этот вопрос будет таким: значитель ная часть текстов, выражающих знание, являются аргу ментационными. Выше были приведены доводы в поль зу признания доказательства разновидностью аргумен тации. Будучи последовательными в этом отношении, мы должны считать тексты, в которых фиксированы до казательства, аргументационными. Как аргументаци онные можно оценить и те научные тексты, которые со держат различного рода обоснования, не являющиеся доказательствами. Таким образом, к разряду аргумен тационных текстов можно отнести и учебник математи ки, поскольку он содержит доказательства теорем, и учебник философии, поскольку там содержатся обосно вания тех или иных положений.

Вместе с тем разница в восприятии первого и второго текстов весьма значительна.

В первом случае текст не воспринимается как адре сованный некоторой личностью другим личностям, он воспринимается как имеющий, скорее, безличный ха рактер, как содержащий знание, истинность которого общепризнанна, и эту истинность может постичь вся кий разумный человек, понявший данный текст. Ко нечно, содержащиеся в тексте теоремы были кем то до казаны впервые, продемонстрированы сообществу, кем то их доказательства были усовершенствованы, кем то изложены в данном учебнике. Несмотря на это, содержание текста воспринимается как некоторое объ ективное знание, слабо ассоциируемое с личностью то го, кто получил его впервые, хотя этот человек может быть хорошо известен (например, теорема может быть названа именем человека, впервые доказавшего ее). Восприятие гуманитарных текстов личностно в гораздо большей степени.

Вообще различие между гуманитарным и естествен нонаучным знанием и соответственно между текстами, в которых это знание воплощается, является темой, разработка которой ведется достаточно активно и име ет солидную традицию; этим вопросам посвящена об ширная литература (см., напр.: 33; 83). Однако на собственно аргументационный аспект в различии меж ду естественнонаучными и гуманитарными текстами внимание обращается редко. Особенно отчетливо ука занное различие может быть прослежено в тех случаях, когда аргументация характеризуется в плане ее действенности. Речь идет прежде всего о принятии ре ципиентом утверждений, содержащихся в тексте, об оценке их как истинных. Объекты естественнонаучно го и точного знания, а также способы их исследования таковы, что утверждения, содержащиеся в текстах, прошедших соответствующую апробацию, как прави ло, принимаются в качестве истинных всеми реципи ентами, понявшими данный текст (правда, и здесь нужно сделать скидку на существование различных школ и направлений в науке).

Вынуждающий характер доказательства, на кото рый обращал внимание Х.Перельман, не является на сильственным в собственном смысле слова. Решение об истинности или ложности утверждений, аргументируе мых в естественнонаучных текстах, свободно принима ется реципиентом. Разумеется, в таких случаях человек руководствуется соображениями типа «приняв А, я обязан принять B», но это внутренняя логическая обя занность, а не навязанная человеку извне. Сказанное относится к текстам, прошедшим достаточно эффектив ную процедуру проверки, в результате которой вероят ность ошибки в доказательстве ничтожно мала (ошибки

вдоказательствах обнаруживаются, как правило, на бо лее ранних стадиях научной коммуникации).

Специфика гуманитарного знания в этом отношении состоит в том, что здесь практически отсутствуют текс ты, общепризнанные в смысле принятия всех содержа щихся в них суждений как истинных, а рассуждений – как безупречных и убедительных. Общепризнанность в гуманитарных науках имеет место, но характер ее иной. Общепризнанными считаются тексты, которые хорошо известны, с которыми исследователи соотносят свои взгляды (иногда демонстрируя при этом противо положность своей точки зрения той, которая выражена

вданном тексте), вклад авторов такого рода текстов в развитие данной области знания высоко оценивается со обществом. Нельзя сказать, что люди никогда не согла шаются друг с другом относительно истинности филосо фских суждений – взгляды двух или более человек по тем или иным вопросам могут совпадать. Гораздо реже, однако, можно наблюдать согласие со всеми положени ями, содержащимися в тексте некоторой статьи, и уже совсем редко – в текстах трактатов и учебников. Несог ласие с утверждениями, содержащимися в тексте, вы ступает как один из моментов, побуждающих увидеть за текстом личность аргументатора (наделяемую поло жительными или отрицательными характеристиками), а также осознать как личность себя самого.

Стремление к познанию истины, реализуемое в фи лософских размышлениях, не приводит к построению аргументационных текстов, которые воспринимались бы как истинные любым человеком или хотя бы любым компетентным человеком. Как же в таком случае мож но говорить об успехе философской аргументации, о ее действенности? Вопрос действенности связан с вопро сом адресованности аргументации. Х.Перельман, нап ример, считал, что философская аргументация адресо вана некоторой идеальной аудитории, такой, которая способна понять и принять рассуждения автора. Вооб ще говоря, идеальная аудитория может пониматься в двух смыслах. Во первых, как воображаемая аудито рия, и в этом случае адресованная ей аргументация должна именоваться согласно нашей терминологии ус ловной аргументацией. Нужно отметить, что этот эле мент условности в философской аргументации доста точно силен. Второе понимание идеальной аудитории – это понимание ее как состоящей из реальных реципи ентов, но не всех из них, а лишь тех, кто достаточно компетентен, чтобы понять и оценить аргументацию. Однако таким образом понимаемая идеальная аудито рия для достаточно крупных блоков аргументации во обще не может существовать, если принятие трактует ся как признание истинности. Реально аргументатор в философии может рассчитывать лишь на ослабленный вариант принятия таких крупных блоков – на оценку их как представляющих интерес, впечатляющих, пос ледовательных, методологически плодотворных. Вмес те с тем в отношении отдельных суждений и сравни тельно простых аргументационных конструкций мо жет иметь место принятие в сильном смысле, как при знание истинности.

2.5. Этический аспект аргументации

Этические компоненты аргументации исследованы в гораздо меньшей степени, чем логические и эпистемо логические. В предшествующих параграфах, не имев ших целью специальное рассмотрение этики аргумен тации, мы вынуждены были тем не менее прибегать к этическим понятиям – таким, как «право» и «свобода» в характеристике схемы деятельности аргументатора, «честность» и «обман», «справедливость», «привер женность», «благородство» при обсуждении гносеоло гического измерения аргументации.

Более того, логика рассуждений привела к необходи мости принять во внимание попытки сведения гносео логической составляющей аргументации к этико ком муникативной. В подобной ситуации оказываются мно гие исследователи аргументации, рассматривающие ее прежде всего с позиций логических или эпистемологи ческих, но вынужденные в силу самой природы фено мена аргументации принимать во внимание те или иные этические моменты.

Подобный вынужденный «выход в этику» не обрета ет, однако, форм сколь нибудь систематического иссле дования. Философское осмысление аргументации тре бует не эпизодического использования слов обыденного языка, которым соответствуют этические понятия, но серьезного и разностороннего рассмотрения этики аргу ментации как ее неотделимой составляющей.

2.5.1.Этика образцового аргументатора

Варгументационных концепциях философов прош лого этика занимала достойное место наряду с эписте мологией и логикой. Это в полной мере относится к учениям Платона и Аристотеля.

Мотивы, побуждающие участников платоновских диалогов вступать в спор или выступать в качестве ора тора, занимают далеко не последнее место в трактовке