Нагори. Тоска по уходящему сезону

встречах. Эти субстанции, продукты, — словно небесные тела: у каждого своя орбита и своя скорость, и вдруг они сближаются. Нельзя представить себе их вращение, глядя на клетки календаря; оно отзывается лишь в тактильных колебаниях мысли. Большой гастрономический балет. В обычном времени тела даже не ведают друг о друге, но мы собираем их у себя на столе, и они наконец знакомятся.

Их орбиты — большие, малые — начинают вырисовываться уже в процессе приготовления блюда. Мы моем птичью печенку, и в нас просыпаются

** В Квебеке с его длинными зимами свежие продукты ценятся особо. Поэтому и искусство консервирования там в большом почете. В монреальском ресторане «Toqué!» (франц. «Ненормальный!». — Пер.) ежегодно заготавливают две с половиной тысячи литров консервированных овощей. По словам шеф-повара Нормана Лаприза, это хороший способ оценить один и тот же продукт в двух обличьях: «В пору сбора лисичек мы стараемся подчеркнуть их свежесть, а зимой они дополняют что-то другое. Так мы сами создаем два разных времени, два сезона».

В ресторане отеля «Усадьба Хови» («Manoir Hovey») на берегу озера Массавипи в июле подают «зимние яблоки». Шеф-повар Фрэнсис Вулф дает плодам замерзнуть, провисеть на ветвях до конца зимы, а затем оттаять. В этот момент, по мнению Вулфа, их вкус достигает невероятной яркости. Конечно, они чернеют и их непросто преподнести, но если обычные яблоки, выращиваемые исключительно нам на съедение, — в своем роде баловни судьбы, то за плечами этих, проведших на дереве

два сезона кряду, полноценная «яблочная жизнь». В ней были и радости, и муки — отсюда шарм «зимних яблок». Конфитюр из них — вещественное доказательство возможности жить в нескольких сезонах сразу, или нет, не возможности, а реальности, в которой мы всегда живем, хотя и сами того не замечаем.

связанные с нею воспоминания из детства или путешествий *. Тогда линейное время, которое мы несем в себе, вмешивается в процесс и корректирует вкус той или иной приправой.

Иногда фантазия о ­каком-то неведомом вкусе побуждает нас попробовать новый ингредиент,

ато и отправляет в непредсказуемое одиссеево странствие в компании с ­чем-нибудь ферментированным. Устроить двум незнакомцам встречу — значит пообещать им возрождение в новом обличье. Два существа со своим временем, своим возрастом, своим сезоном встречаются на кухонном столе и, познакомившись, понимают, что перед ними — новая жизнь.

Вот что, в сущности, происходит всякий раз, когда мы ходим по рынку в поисках нужных продуктов, когда чувствуем, как рыба сопротивляется нашему ножу перед тем, как попасть в кастрюльку, когда замечаем, как зависит от сезона влажность соли, в первый раз пробуя, чем увенчалась любая из этих встреч.

*Янник Аллено высказал гипотезу, что «классическое» сочетание зайчатины с можжевеловыми ягодами объясняется тем, что внутренности свежевыпотрошенного зайца источают запах можжевельника, будто пропитанный теплом. Потом об этом забыли, остался лишь рецепт,

асвязь двух продуктов вошла в традицию.

74

75

6.

Жестокая политика сезонов

Жизнь человека на стыке линейного и циклического времен выстраивается по-разному в зависимости от того, к какой эпохе и культуре он принадлежит. Сегодня соотношение двух этих времен снова меняется. У каждого из них своя функция, свое символическое значение, и мы отдаем предпочтение тому или другому по ситуации. При этом каждое время определяет свой порядок мышления.

Пока я говорила лишь о поэтическом измерении двух времен, об их плодотворном, творческом взаимодействии. Но несомненно, что между ними случаются и трения, конфликты, проявляющиеся, между прочим, в той же поэзии.

Вновь обратимся к хайку. Помимо удивительной краткости этой поэтической форме свой­ ственна — хотя мы и не склонны обращать на нее внимание — весьма авторитарная система мысли, подчиненная циклическому времени сезонов: это время, повелевающее миром, хайку предписывает всем явлениям — и природным, и тем, что относятся к жизни людей.

в самых разных культурах. Но по жанровым законам хайку исторические события должны повиноваться режиму циклического времени, символизм которого предполагает ожидание сезонного возрождения и обновления. Если тема стихотворения — трагедия или катастрофа, в такой трактовке она неминуемо окрашивается надеждой: несмотря на понесенные потери, жизнь продолжается, город

возродится из пепла и т. п. Велик риск отдать исторические события на откуп благостному образу времени, которое «делает свое дело», и позабыть о необходимости реальных дел, безотлагательной помощи людям, которых постигло горе.**

Природа излечивает не всё, особенно если катастрофа случилась по вине людей. Понятно, что для поэтического мышления все бедствия — стихийные, хотя в конечном счете доля ответственности человека велика едва ли не в каждом из них. Но когда историческое событие, которое должно

располагаться в линейном времени, попадает в мир

хайку с его сезонными словами, оно оказывается явлением природы в самом прямом смысле слова — своего рода превратностью, которую нужно принять и пережить, зная, что уже в следующем сезоне

** Конечно, возможно и такое решение: говоря об исторических событиях, всегда обозначать критическую дистанцию по отношению к символизму циклического времени. Однако для хайку с его семнадцатью слогами это крайне трудная задача.

она забудется. В результате хайку оборачивается проводником насилия, загоняющим линейное время в циклическое с его умиротворяющим символизмом, который обессмысливает политическое действие и списывает все ошибки на счет природы.

В том, сколь жуткая жестокость дает тут о себе знать, легко убедиться, представив себе, что о событии, которое коснулось, ранило, травмировало

лично вас или ваших близких, — будь то несправедливость, война,­ геноцид… — говорят сезонными словами, как о ­какой-­нибудь грозе, разразившейся

помимо человеческой воли, «сама собой» *.

После тройной катастрофы 11 марта 2011 года, которая спровоцировала аварию на атомной электростанции в Фукусиме, многие японцы обратились

* Известно, что иностранцев удивляли некоторые высказывания японцев об атомной бомбардировке Хиросимы. В этих высказываниях преобладал пассивный залог: так, японцы говорили «Бомба упала», а не «Американцы сбросили бомбу». Не мне судить, можно ли тут

усмотреть какую-либо связь с традицией хайку, но во время антиправительственных демонстраций после аварии в Фукусиме я тоже сделала одно наблюдение. Стилистика сообщений о беспорядках в прессе вызвала резкую критику: журналисты писали о них как о стихийном бедствии — шквале или туче людей, которые «парализовали движение в городе», и говорили о «возникших затруднениях», не анализируя ни причины, ни характер происходившего. Не рискну утверждать, что, лелея свою чуткость к циклическому времени и преданность идее сезонов, японцы отвыкли от исторического сознания или разучились принимать во внимание время линейное, но о связи между тем и другим стоит задуматься.

к хайку, чтобы высказаться о случившемся. Они оплакивали в стихах разрушенные жизни, молились за души погибших, прибегали к иным подобным мотивам, общим, наверное, для всех мировых литератур. Стремление найти опору в поэтической силе заклинания — тем более со стороны пострадавших — было вполне естественным. Однако то,

что в это же самое время словарь хайку пополнился новым сезонным словом — Фукусима-ки, поминовение Фукусимы, — вызвало смешанную реакцию.

Да, в циклическом времени «весна вернется снова», но цветы вишни в окрестностях катастрофы непоправимо заражены: обновление невозможно. Люди уже не смогут собирать и пробовать весеннюю зелень, несъедобными будут и плоды, так что птицы, питающиеся ими, отравятся. Теперь, сочиняя хайку об этих местах, придется закрыть глаза на действительность и воспевать — цинично или попросту наивно — то ли нескорое, то ли вообще невозможное возрождение.

Насколько понятен литературный обычай сезонного поминовения авторов, покинувших мир в то или иное время года, — в конце концов, все люди

смертны, — настолько же неуместен разговор в тех же словах о трагедии Фукусимы. Мало вспоминать о ней

раз в году: она еще не завершилась, она требует политических мер и каждодневного размышления.

Не так уж безобидно, выходит, циклическое время сезонов: порой оно тайком впускает в нашу мысль глубоко порочные на поверку идеи и умозаключения *.

В сущности, тема Фукусимы выходит за рамки взаимодействия циклического и линейно-

го времен. Радиация вводит в игру третье время — невыносимо длинное, бесконечно более долгое, чем время человеческой жизни. Причем одной обще- ственно-­политической работой катастрофу тоже не излечишь. Потребуются усилия и от литературы: ей нужно будет найти подход к этому третьему времени, которое в зараженной зоне отодвигает два других, привычных для нас, в глубокую тень.

Говорить о Фукусиме в форме хайку невозможно как раз потому, что там нет места для нового времени, которое, к несчастью, в данном случае сильнее всех прочих. Радиационная катастрофа не вписывается в циклическое время, если только о ней не заговаривают сами жертвы, чтобы заклясть боль, как бы перемотав время назад.

* Между прочим, в истории хайку неоднократно заявляло о себе движение в сторону муки — бессезонья. Так, во время Второй мировой войны сторонники бессезонных хайку часто писали о войне, которая, разумеется, не укладывается в циклическое время сезонов. Встретив осуждение со стороны властей, движение задохнулось, но после войны ожило в новых формах.