Нагори. Тоска по уходящему сезону

солнцестояния, которое христиане связывали с Рождеством, германские народы — с Йолем, иранцы — с днем рождения Митры, бога Света,

то есть — солнца. Морозы еще крепки, но солнце задерживается на небе всё дольше, предвещая скорую весну. Об этой поре ожидания, когда нам не терпится расстаться с теплой одеждой и наконец погреться на солнышке, а весны всё нет как нет, говорят пословицы: «Пришел марток — надевай семь порток» и др. После затянувшейся зимы бывает трудно поверить, что весна ­всё-таки пришла; как после долгой разлуки со старым другом, мы робеем, не решаемся шагнуть навстречу и лишь к середине весны даем себе свободу.

Все знают, что в межсезонье легко простудиться. Виной тому не только капризная погода: тело не поспевает за нашими эмоциями, которые мечутся вслед за изменчивой природой, не в силах сразу приноровиться к чехарде микросезонов между зимой и летом.

Вместе с сезонами меняемся и мы сами. Зимой наше тело уже не то, каким было летом, — что говорить о годах… Год за годом мы стареем, временами болеем. В том числе и поэтому продукт, который мы пробуем в этом году впервые, кажется

нам таким особенным: наши чувства забыли, какой он, нужно знакомиться снова. Да и наше собственное восприятие одного и того же вкуса не задано раз и навсегда…

Шеф-повар Токуяма ­как-то сказал мне, что осенью, когда деревья опадают и начинают казаться безжизненными, их корни под землей, наоборот, наполняются силой. Для корней сезон не кончается, и дерево, спрятав свою красоту, продолжает жить: спустя время мы встретимся с ним снова*.

Сезоны — это эмоции, чувства. С каждым из них нас связывает что­ -то личное. Чувствовать эту связь всегда, вне зависимости от сезонных

предпочтений, наверное, и значит — être de saison **, как говорят французы: чувствовать время, не отставать от жизни. Если общение с каким­ -либо

плодом или растением подобно общению с человеком, то в нем, скорее всего, будут и моменты страсти, любви, и моменты разлада, и моменты зачарованности другим, как, допустим, при виде цветов,

* В Японии есть обычай, именуемый ки-нагори, то есть нагори на дереве. Он заключается в том, что после сбора урожая юдзу, мандаринов или хурмы на каждом дереве оставляют по одному плоду. Одни видят в этом символическое подношение птицам, другие — пожелание дереву обильно плодоносить на следующий год (такой обычай называют еще кимамори, что значит хранитель дерева), третьи — отметку, позволяющую не забыть, что это за дерево, четвертые — признак стремления проследить за ходом сезона до конца.

**Быть кстати, соответствовать моменту (франц.). — Примеч. пер.

будто светящихся в лучах луны, или «состарившихся» в конце сезона гортензий, чьи высыхающие лепестки тускнеют, но не теряют хрупкой красоты.

У французов, насколько я могу судить, сложились особые отношения с летом, как будто лето — это не просто время года, а целая отдельная жизнь. Наверное, это связано с традицией длинных летних каникул ***, с тем, что для многих этот сезон ассоциируется с выездом за город, на природу ****. Для чего нужно свободное время, если не для того, чтобы осмотреться вокруг? Многие французы вдохновенно рассказывают о джемах и пирогах, которые они готовят из фруктов, выращенных у себя в саду, о рыбе, зажаренной прямо на берегу

моря, о томатах для рататуя, о травах, собранных

ивысушенных на зиму… Нагори — «желание

***Франц. les grandes vacances; это понятие, исходно обозначавшее школьные и студенческие каникулы, со временем распространилось и на рабочие отпуска, которые во Франции чаще всего приходятся на июль и август (многие мелкие предприятия в это время просто прекращают работу). — Примеч. пер.

****Ностальгию по уходящему лету, тревогу в ожидании будущего дополнительно обостряют изменения в жизни, нередко сопровождающие возвращение на учебу или работу: новый класс, новая должность… В Японии учеба начинается в апреле. Когда школьная система только формировалась, начало учебного года приходилось на сентябрь, как на Западе, но потом было перенесено. Хотя за этим стояли чисто административные причины, совпадение непростого для многих людей переходного момента в жизни наверняка всколыхнуло особые чувства, которые японцы питают к концу весны, — их я еще коснусь.

задержаться в ушедшем сезоне» — очень характерно для их отношения к лету. Моя подруга из Арля с ностальгией рассказывала о последних помидорах, которые она сняла в своем саду в сентябре: вместе с ними будто бы уходили последние теплые лучи солнца. Едва ли сама природа вызывает у нас подобные эмоции: просто иногда — например, летом — мы сами становимся более открыты чувствам.

Конечно, возможны и другие, не столь пылкие отношения с едой. К чему страсти в повседневном питании? В японской гастрономии встречается довольно радикальный взгляд: «Не нужно, чтобы еда была слишком вкусной». Чаще всего так говорят, имея в виду, что на столе должна царить гармония, которая нарушится, если какой­-то ингредиент или какое­ -то блюдо станет гвоздем программы в ущерб остальным. Ту же рекомендацию можно понять и по-другому: если продукт хорош, то он всё скажет

за себя сам и ему не нужны украшения. И. наконец, я слышала такой вариант: ешь один и тот же овощ каждый день — и сможешь заметить, когда он особенно вкусен. Всё как у людей: скучная, на первый взгляд, рутина семейной жизни оправдывается тем, что на ее фоне особенно прекрасны дни счастья,

и только длительные отношения позволяют нам оценить тончайшие нюансы чувств друг друга.

Заметные различия чувствительности возможны и внутри одной страны. Жители Эдо (старинное название Токио) всегда гнались за хасири, как и мы сейчас, — разыскивали всё самое первое, стремились добыть что­ -нибудь свеженькое раньше других, так что и сегодня их ничуть не смутит предложение отведать клубники в январе. Жители

Киото, напротив, известны пристрастием к эстетике нагори. Контраст между двумя историческими

столицами не стерся доныне.

Однако при всех этих различиях надо признать, что японцам присуща особая чуткость ко всему, что близится к концу, вообще — носталь-

гия. Не я одна считаю, что из времен года им милее всего осень, сезон нагори по определению, обнаруживающий все оттенки этого чувства, и не только в пище. Недаром в культуре чая именно осень завершает год и служит основой для целой эстетики ностальгии или своего рода сумеречной красоты.

Впрочем, и весной мы любим наблюдать за цветами вишни не только потому, что их велико-

лепие дарит нам чувство сна наяву, но и потому, что

По дороге домой в ранний час

В весеннем тумане Думаю о нагори, о расставании.

Сукетада Каденокёдзи

В тумане весны Я увидел нагори —

Дым от сожженного тела.

Но в этот последний весенний день

И с небом я должен проститься.

Фудзивара Ёсицунэ

Европейцев, приезжающих в Японию, часто удивляет обычай омиокури. Это просто прощание,

принятое и во многих других культурах, обычное дело на вокзале или в порту. Однако японцы прощаются не только перед дальней дорогой. Когда я бываю в Японии, мама провожает меня, стоя в две-

рях, всякий раз, когда я поутру выхожу из дома, — машет мне рукой, пока я не поверну за угол. В традиционных ресторанах Киото повар и хозяйка заведения провожают до крыльца каждого уходящего гостя, не возвращаясь внутрь, пока он не скроется из виду. Окуру значит «провожать», ми — «взгляд»: омиокури — «провожать взглядом».

Когда я навещала своего деда и мне пора было возвращаться, он тоже выходил меня проводить

исмотрел мне вслед, пока я шла вверх по склону

ион мог меня видеть. Взгляд продлевает встречу — объединяет людей еще некоторое время после того, как они расстались.

Может быть, дело в том, что у нас, японцев, нет специального жеста, которым бы заканчивалось прощание, — вроде поцелуя? Так или иначе, мы не расходимся в разные стороны: за расставани-

ем тянется след — этакий хвост кометы… Самым длинным омиокури в моей жизни

было прощание с одним человеком, жившим неподалеку от кладбища Монпарнас. Однажды мы гуляли вместе в районе бульвара Распай, потом пришло время расставаться, и тот человек пошел дальше, по дорожке между участками кладбища. Его силуэт становился всё меньше, пока не исчез вдали. Тогда я вспомнила, как садится солнце.

А, может, наоборот, закат солнца, который я позд-

нее наблюдала в Риме, с террасы Виллы Медичи, напомнил мне все омиокури в моей жизни. Солнце

постепенно уходит за горизонт, и вот его уже почти не видно: это необратимо, как смена сезонов.

Но когда солнце уже скрылось, его свет еще виден,

он едва различим, словно отражение на радужной оболочке глаза, но несколько минут еще напоминает о себе.

Мы прощаемся не только с людьми — иногда

иместо нас провожает. Возможно, и вам случалось, сев в поезд, в машину или на корабль, смотреть, как удаляется пейзаж тех мест, откуда вы уезжаете,

идумать, что порт, дома, горы с вами прощаются… Ни расставание, ни прощание не бывает

мгновенным. Даже простившись с кем­ -нибудь в одну секунду, чувствуешь волны, лучи времени, проведенного вместе.

В 1984 году живописец Пьер Сулаж, вспоминая в интервью радио France Culture о своем путешествии в Японию, так описал пространство одного храма и звук, порожденный в этом пространстве его присутствием:

Что мне интересно в звуке, так это, конечно, тембр — то, что, собственно, и представляет собой звук, но в то же время важно воображаемое пространство, которое звук создает, то есть то, как он распространяется. И этот бронзовый колокол, затерянный в темноте,

среди сырых полей, делало прекрасным то, как его звон плыл в пространстве, удаляясь от нас.

Когда в храме шла служба, молитвы перемежались ударами нескольких колоколов.

Один напоминал огромный бубенчик; другой походил на вазу и стоял, как положено вазе, раструбом к небу; третий колокол был поменьше. Самый большой звучал гораздо ниже остальных, когда в них ударяли колотушкой, обернутой в ткань. Звон колоколов задавал молитве ритм. С какого­-то момента один из колоколов начал звонить чаще. Кстати, во время молитвы, незадолго до ее окончания, я услышал среди слов, которых не понимал, свое имя. Думаю, это монах

помянул меня в своей молитве. Потом молитва стала заканчиваться, слова звучали медленнее и медленнее, пока не смолкли совсем. Я вспомнил звук того колокола в темноте, что медленно стихал, удаляясь от нас и создавая вокруг безмерное пространство. Как и окончание молитвы, это напоминало о вечности,

аеще — о связи времени и пространства.*

*Интервью взял Жан-Клод Бренгье для передачи «Документы лета», записанной 1 января 1984 года и прозвучавшей 27–28 августа 1984 года.