Нагори. Тоска по уходящему сезону

Сулаж уловил в колокольном звоне то же самое, что чувствуем мы, поднося ко рту последний

вистекающем сезоне плод. Вкус нагори говорит

онеминуемой разлуке с тем, что вернется не раньше, чем через год. Мы пробуем этот плод робко, словно стараясь подольше задержать его прикосновение к нёбу. Потом понемногу вкус улетучивается, как звук того колокола. Мы провожаем его, пока он растворяется в нашем теле. И на мгновение замираем, словно хотим удостовериться в том, что, расставаясь, мы остаемся вместе.

102

103

Увижу ль я еще одну весну?

Однажды, в самом начале работы над этой книгой, мне довелось обедать в компании искусствоведа Эрика де Шассе. Когда я приезжала по стипендии во Французскую академию в Риме, он был ее директором, а теперь напомнил мои слова из давнего разговора — тогда я сказала, что никогда не чувствовала себя до такой степени японкой, как на вилле Медичи.

У меня в памяти тут же всплыл один эпизод или, вернее, один обонятельный опыт из тех римских времен. Как­-то я вышла за покупками. Стояло прохладное утро, на небе не было ни облачка. Пройдя по аллее, я отворила тяжелую темно-­ зеленую створку старинных ворот в стене, отделявшей нас от внешнего мира, та вернулась на место с жутким грохотом, и вдруг мне словно кто­ -то глянул в лицо — то был аромат цветущих апельсиновых деревьев.

Конечно, я не впервые почувствовала запах цветов на улице. В андалусской Гранаде, где я многие годы проводила лето, ароматы растений — цветов, деревьев, трав — сменяли друг друга как по расписанию.

Но в тот день апельсиновый цвет встретился мне как приятель — будто похлопал меня по плечу. Его присутствие не уступало в силе моему, оно было даже весомее, ведь деревья могут жить на свете дольше, чем отведено мне. Это было живое

существо, не такое, как мы, но, быть может, более выносливое и бесспорно прекрасное.

Возможно, для тех, кому повезло жить среди природы, подобный опыт в порядке вещей. Скажем, моя соседка по резиденции, с рождения живущая в сельской местности, ничему такому не умилялась. Наоборот, Вилла Медичи казалась ей шумным

и суматошным местом, а Рим — слишком большим городом, где мало зелени.

Яже, горожанка, всегда была чувствительна

кзапахам, связанным для меня прежде всего

с занятиями людей. В детстве меня завораживал дух типографской краски и бумаги, разносившийся из печатни по соседству, влажный пресный ветер, вырывавшийся из дверей метро и быстро стихавший по мере того, как я спускалась под землю, будто погружаясь в глубины моря. Мне нравилось, как от старой больницы, деревянного здания в западном стиле, тянуло холодком, в кото-

ром угадывались сироп от кашля, мокрое дерево и камфара. Все эти запахи естественным образом смешивались, как лица в толпе, но каждый был для меня душой своего места: я узнавала их с закрытыми глазами и могла бы составить из них план города.

На Вилле Медичи всё было по-другому: через врата обоняния меня навещали живые существа; в отличие от животных, они не давали себя потрогать, но всё же вступали со мной в контакт, передавая мне с воздухом часть себя и своего мира.

Действительно, в Риме я всё время чувствовала, что никогда не была настолько японкой — то есть настолько восприимчивой к мельчайшим признакам смены сезонов и к связанным с ними эмоциям, к грусти об их конце.

Реплику о нагори, оброненную хозяином бистро шесть лет тому назад и приведенную в прологе этой книги, я будто держала про запас. Слово вертелось у меня в голове, но не запускало цепочку размышлений. А в Риме я поняла, что мне нужно вернуться к теме времени, смены сезонов и хорошенько задуматься о том, как улавливает их знаки наше тело. Выходит, сезоны опередили

меня — поселились во мне еще до того, как я обратила на них внимание и решила посвятить им книгу.

На вилле я чувствовала, как течет время и сменяются дни: об этом сообщали не стрелки

на циферблате, не числа в календаре, а скользивший по коже воздух, менявшие цвет листья, светлячки, появившиеся в последние дни весны и уже через две недели пропавшие, стволы деревьев, всякий раз неожиданные на ощупь. Вот почему я и впрямь была японкой, как никогда прежде,

не в смысле ощущения национальной принадлежности, а в смысле внимания ко всему, что меня окружало, общения с сезонами — моментами времени — как с живыми людьми, путем слов, но таких, которые еще нужно было найти: не тех,

что собраны в словаре хайку, а моих собственных, подобранных для римских сезонов. Мне захотелось поразмышлять о непростых отношениях сезонов и слов еще и для того, чтобы лучше понять, почему эта тема занимает так много места в японской средневековой литературе и что за чувства испытывали писательницы тех давних времен, водя кончиком кисти по бумаге.

Яотчетливо поняла, что мою чуткость к сезонам обострила не столько близость к природе, сколько, и прежде всего, сознание неповторимости

ивременности опыта, который я переживаю: у меня был всего год.

Язнала, что больше не увижу ни этих апельсинов в цвету, ни этих светлячков, ни этих акантов.

У всех стипендиатов Виллы Медичи есть только год, а, значит, только одна возможность увидеть его сезоны. Даже светлячки, чей век особенно скоротечен, вызывали во мне зависть как долгожители, ведь они снова появятся здесь в следующем году, пусть

идругими, а нам, гостям, дан лишь год в этом

мире — мире Виллы Медичи, и мы уже не вернемся… Деревья, насекомые, камни — всё останется как было, кроме нас, заезжих постояльцев.

Возможно, кого­-то смутит такое сравнение, но я, правда, ощущала нечто подобное чувствам смертельно больной, которой осталось не больше года.

Преувеличение, скажете вы. Так ли уж важен был этот год? Что особенного в жизни на Вилле Медичи?

Едва ли дороже всего нам были преимущества, которые вполне обоснованно ассоциируются с Французской академией в Риме: комфорт, просторные

кабинеты и мастерские для работы, возможность пожить в итальянской столице…

Бесспорно, всё это важно, но главным было другое: целый год мы могли жить только для себя.

Во взрослой жизни нам не достается подобного счастья, да и в детстве нередко тоже. Вот почему тот год был особенным: в его пределах жизнь принадлежала нам без остатка.

Какое­-то время каждый из нас посвящал творчеству, но до и после мы словно были объектами удивительного эксперимента: четыре времени года один раз в жизни. Кажется, тут есть противоречие: если «один раз в жизни», значит сезоны не возвращаются. Нет, конечно, их круговорот не остановить, а потому — что может быть хуже,

чем оказаться запертыми в одном линейном отрезке времени, зная, что всё будет повторяться вновь и вновь, но только не для нас, обреченных жить укороченной судьбой, решительно разгибающей рельсы сезонов, так что их кольцевая дорога превращается в прямую с началом и концом?..

Должно быть, ни один из нас не ощущал так ясно, как тогда, связь времен года с собственной жизнью. Это так обостряло наши чувства и эмоции…

Немудрено, если кому­ -то бывало не по себе от непрерывной и чистой до головокружения, чуть ли не до боли, сладости жизни в смеси

с ностальгией по утекающему меж пальцев времени. Казалось, я уже могу предвидеть высоту

солнца, менявшуюся день за днем, форму облаков, краски сумерек в их постоянном переливе, даже неудержимый строй пылинок и водяных капель в воздухе.

Каждый аромат говорил мне о ­ком-то — живом существе, подсказывая, что это и есть сезон — запах, след ­чьей-то короткой жизни.

В то удивительное время мы будто каждый миг проживали на три счета: хасири, сакари, нагори. День за днем на наших глазах ­что-нибудь рождалось: новый запах, новая жизнь — хасири;

вслед за рождением спешил пьянящий расцвет — сакари; а мы уже узнавали вкус нагори, глядя

на себя издалека и прощаясь с очередным моментом жизни. Это сверхнасыщенное бытие переполняло наслаждением и опустошало: по нам прокатывались волны времени.

Всё это я поняла в Риме.

Под конец моего пребывания на вилле я решила устроить для стипендиатов и сотрудников

«ужин из ста ингредиентов» — тридцать три блюда для трех десятков гостей. Мне захотелось собрать вместе продукты, которые так или иначе перекликались бы с тем, чем запомнился год на вилле мне самой и другим, чья резиденция совпала с моей. Конечно, я понимала, что продукты всех четырех сезонов найти не получится, но, еще не отдавая себе отчет в этом замысле, месяц за месяцем ­что-нибудь припасала: варенье из фруктов, выращенных

вместном саду, соленья, сушеные травы и другие следы сезонов, прошедших при мне на вилле.

Это был наш последний ужин, своего рода тайная вечеря в знак окончания нашей здешней жизни. Словно на пороге смерти, мы вспоминали радости и чудеса, которые нам довелось пережить. Это было последнее причастие: перед тем, как оставить этот мир, мы прощались с садом, с плодами и листьями, выросшими на вилле. Собрав вместе все чувства друг друга за минувший год, мы разложили их на блюдах, вкусили, чтобы унести их частичку с собой в «мир иной», а остатки развеяли

впылу пира.